Фрагмент из книги Виктора Шнирельмана «В погоне за предками : Этногенез и политика». Публикуется в сокращенном варианте.

Редакция КЫРГСОЦ не разделяет мнение автора. 

Выраженные или подразумеваемые в тексте мнения, выводы и рекомендации принадлежат автору и не обязательно отражают точку зрения КЫРГСОЦ.

Содержание текста было определено его автором и не обязательно отражает позицию КЫРГСОЦ.

<…> По мнению историка Ю. А. Полякова, целью кампании было ужесточение контроля над наукой (Поляков Ю. 1996). Речь шла не столько о подавлении национального самосознания, сколько о геттоизации местных культур путем изымания их из мирового культурного процесса.

Начало кампании было положено еще в 1946-1948 гг. выступлениями против «низкопоклонства перед Западом», острие которых поначалу было направлено против фольклористов, занимавшихся широкими сравнительными исследованиями (Добренко 1993: 323-325, 332-337; Тихонов 2016: 121-122). В этот период апелляция к работам западных специалистов, означавшая в последние военные и первые послевоенные годы надежду на демократизацию и сближение с западной научной мыслью (Тихонов 2016: 102—104), стала вызывать подозрения и не поощрялась как «раболепие перед Западом» (Алымов 2009; Сонин 2011: 522-545; Тихонов 2016: 104-107). Это считалось нарушением принципа партийности, требовавшего от историков опираться на политическую теорию и в своем творчестве выполнять политический заказ, объявивший войну «буржуазным взглядам». В частности, историкам предписывалось усилить изучение истории как славянских народов, так и в целом народов СССР, а также активно бороться против «буржуазных» трактовок соответствующих проблем. При этом предлагалось уделять особое внимание исторической роли русского народа (Тихонов 2016: 112-116, 125-130). Тогда за «проявления космополитизма» пострадали некоторые известные ученые, занимавшиеся широкими историческими и культурологическими построениями, в частности археологи В. И. Равдоникас, С. И. Руденко, М. И. Артамонов и А. Н. Бернштам. За свои сравнительные исследования под огонь критики попали как покойный филолог А. Н. Веселовский, так и его почитатели (Дружинин 2012: 537-554; Тихонов 2016: 157, 254-256).

В Средней Азии эта формула приняла другой вид: «низкопоклонство перед реакционным Востоком» (ср.: Гуревич 1992: 17, 53-56). При этом ученых нередко упрекали в недооценке роли русского народа в мировой истории и уступках «буржуазной науке» в решении тех или иных вопросов истории. В частности, резко критиковались «уступки норманнской теории» и увлечение давним прошлым в ущерб изучению современности. Правда, теперь ученых не отправляли в лагеря и не расстреливали, а лишь ограничивались увольнением с работы или отправкой в какой-либо провинциальный вуз (Сонин 2011: 569-570).

Массовый характер кампания борьбы с «космополитизмом» приняла в 1949 г. (Добренко 1993: 337-360; Дружинин 2016; Тихонов 2016: 199-270), причем она быстро переросла в кампанию антиамериканизма (Ганелин 2004. 85). В своем докладе на ученом совете Института этнографии АН СССР, заседавшем 22-23 марта 1949 г. в Москве и 4 апреля в Ленинградской части Института, т.е. в разгар борьбы с «космополитами», И. И. Потехин, в годы войны служивший в войсках НКВД, со ссылкой на слова Сталина упрекал «американскую этнографию» в «космополитизме», решительно отвергал тезис о «деполитизации национальности» и с сомнением относился к идее того, что национальность определяется прежде всего этническим самосознанием. В противовес этому он заявлял, что объектом этнографии может быть только «народ в историческом процессе его становления и развития», «конкретный народ (племя, этническая группа, национальность), рассматриваемый как творец и носитель своей исторически сложившейся культуры». Задачей этнографии объявлялись выявление и описание «этнической, национальной специфики», которой приписывались «глубокие исторические корни». Если Марр, как мы помним, выступал категорически против поисков корней современных народов в первобытности, то Потехин, напротив, утверждал, что первобытное общество состояло из «разных народов» и призывал к их всестороннему изучению. Наконец, он обрушивался на компаративистику как «духовную пищу космополитизма» (Потехин 1949: 7-8, 13- 18, 23-25; также см.: Потехин 1951: 40).

При обсуждении этого доклада советские этнографы всячески подчеркивали «реакционную сущность космополитизма» вплоть до того, что некоторые (Н. Н. Чебоксаров, М.Г. Левин, С. П. Толстов) отождествляли его с расизмом 25, прославляли достижения отечественной («русской») науки, говорили о «национальной специфике народной поэзии», отрицали наличие западных мотивов в сказках Пушкина. Более других неистовствовал С. П. Толстов, связавший с «космополитизмом» не только расизм, но и пантюркизм, паниранизм, панисламизм, панфиннизм, «лишавшие народы их национального своеобразия». С этой точки зрения, не могло быть ни финноугроведения, ни тюркологии — они объявлялись врагами национальной самобытности отдельных народов. В ряде выступлений снова досталось Д. К. Зеленину — на этот раз за преувеличение роли внешних культурных влияний в развитии русской культуры (Корбе, Стратанович 1949).

К той же риторике прибег и директор Ленинградского института материальной культуры А.Д. Удальцов, обвинивший космополитов во мнении, что якобы «развитие культур советских народов протекало под влиянием внешних культурных влияний, что оно не являлось самобытным, а что якобы исключительно под влиянием более высоких культур за рубежом народы Восточной Европы и других областей Советского Союза совершали свое культурное развитие» (Тихонов 2016: 254).

Нельзя сказать, чтобы все эти идеи всплыли внезапно лишь во время кампании борьбы с космополитами. Они диктовались всей советской политикой послевоенного времени.

***

Иными словами, в центре дискуссии стоял вопрос о соотношении генетического и ареального подходов. В нормальной академической обстановке этот спор вряд ли мог бы достичь такого высокого накала, ибо для науки важны оба подхода. Однако в крайне политизированных условиях эпохи начала холодной войны советские политики выказывали серьезное беспокойство по поводу нерушимости недавно установленных государственных границ, значительно расширявших пределы СССР. Обоснование справедливости таких границ вменялось в обязанность ученым. Кроме того, совершив чудовищные преступления перед десятками советских народов и справедливо ожидая общественного возмущения, советская власть была как никогда заинтересована в выработке идеологии, способной сплотить население страны. В этих условиях подчеркивание генетических связей с зарубежными народами трактовалось как подрыв советского единства. Напротив, ареальный подход казался многообещающим и вызывал больше симпатии, так как он делал акцент на вековых связях, сплачивавших народы в рамках вначале Российской империи, а затем и СССР. Но нет худа без добра. В противовес генетическому подходу советские этнографы начали разрабатывать ареальный, что и привело к развитию весьма перспективной теории историко-этнографических областей. Одним из ее авторов и стал Н. Н. Чебоксаров. Тем самым он фактически возродил подходы 1920-х гг., основанные на разработках школы культурных кругов (Богораз-Тан 1926: 129; об этом см.: Слезкин 1993: 114-115).

Вместе с тем еще больший вес в послевоенном СССР получил акцент на самобытности отдельных национальных (этнических) культур, ибо он, во-первых, эффективно противостоял идее о транснациональных этнических общностях, а во-вторых, был способен служить научной базой советскому этнофедерализму. Именно такой подход создал идеологическое обоснование националистических концепций истории, склонных преуменьшать роль внешних культурных взаимодействий. Так, еще до развертывания этой кампании некоторые местные ученые в Средней Азии не желали признавать или сознательно преуменьшали очевидные признаки эллинистической культуры, все чаще обнаруживаемые археологами при раскопках древних памятников (Горшенина 2000: 92, 152). Не меньшие подозрения вызывал и «иранизм», воспринимавшийся как подрыв идеи тюркского исторического наследия (Tillett 1969: 102-103; Горшенина 2000: 150-151, 159). Зато всячески приветствовались поиски древних местных истоков среднеазиатских культур, на что были направлены все усилия С. П. Толстова, чья книга «Древний Хорезм» вовсе не случайно была тогда удостоена Сталинской премии. В те годы было принято доказывать, что не Средняя Азия испытывала влияние со стороны Ирана, а сама значительно повлияла на развитие иранской культуры (Tillett 1969: 104-105). Выше мы видели, как эта концепция проявлялась в работах Гафурова.

Все эти идеи обсуждались 23 января — 3 февраля 1951 г. на организованном Институтом этнографии АН СССР в Москве Всесоюзном совещании этнографов, где присутствовали представители профильных научных учреждений союзных и автономных республик. Там осуждался «буржуазный космополитизм» и звучал призыв к ученым руководствоваться «интернационализмом» в формировании советского народа как «новой исторической общности» (Этнографическое совещание 1951; Жданко 1951; Резолюция 1951). Причем «реакционный буржуазный космополитизм» обвинялся в отказе от национальных культур и национального суверенитета (Совещание 1951: 3).

Между тем на деле «интернационализм» выглядел весьма своеобразно. С этой точки зрения показательным было выступление Сталина против Марра. Речь, по сути, шла о полном разрыве с интернационализмом и повороте к национальной идее, окрашенной в панславистские тона. «Специалист по национальному вопросу» осознал, насколько важной для сплоченности народов была идея генетического родства. Этот поворот начался во второй половине 1930-х гг., но самым сильным аргументом для Сталина послужила война, показавшая силу национализма (I’Hermitte 1987: 74; Алпатов 1991: 183; Илизаров 2012: 62, 296, 334-343). Как отмечает Е. Добренко, для Сталина язык стал метафорой нации, причем понимаемой в этническом смысле (Добренко 2020, т. 2: 69-70). Все это, разумеется, полностью расходилось с идеями Марра. Примечательно, что в ходе новой кампании Марр был обвинен одновременно как в поддержке империалистов и расистов, так и в космополитизме. А С. П. Толстов усмотрел во взглядах Марра «хаос буржуазных теорий» (Толстов 1951: 4). Марру также инкриминировали отрицание «преемственности национальной культуры» и «самобытности культур советских народов» (Илизаров 2012: 192, 226). Иными словами, инициаторы кампании готовы были пожертвовать марксистским историзмом и диалектикой во имя эссенциализма, подкрепляющего этнический национализм, ставший с тех пор как одной из основ советской идеологии, так и важнейшим ориентиром для советских ученых.

Борьба с космополитизмом, объявившая основными врагами пантюркизм, панисламизм и паниранизм, заставила ученых из среднеазиатских республик отказаться от сравнительно-исторического метода 26 и перейти на позиции крайнего автохтонизма. Сигналом стали решения состоявшегося в марте 1949 г. X съезда ЦК КП(б) УзбССР, потребовавшего от ученых решительной борьбы с реакционными теориями, что запустило новый виток борьбы с национализмом, к которому теперь был добавлен «безродный космополитизм» (Ишанходжаева 2011: 171-172). На расширенном заседании Отделения гуманитарных наук АН Узбекской ССР, состоявшемся в Ташкенте 21-27 апреля 1949 г., академик АН Узбекской ССР, директор Института языка и литературы АН Узбекской ССР М. Айбек заявил: «С точки зрения мракобесов, безродных космополитов выходит, что к созданию культурных ценностей были способны только арабы и иранцы», к которым эти «космополиты» намеренно причисляли великих среднеазиатских культурных деятелей (О марксистско-ленинском освещении 1951: 6). Теперь великим средневековым мыслителям Средней Азии надлежало стать представителями местных народов и не иметь ничего общего с арабской или иранской культурой. Подчеркивание или даже простое упоминание культурных связей с арабским или иранским миром грозило ученому обвинением в «безродном космополитизме». То же самое ожидало его и в том случае, если он увлекался общетюркскими сюжетами или делал малейший намек на какое-либо общетюркское наследие. Айбек призывал «разорвать в клочья идеологию умирающего капитализма и реакционеров всех мастей, космополитов, пантюркистов, панисламистов, паниранистов, этих подлых агентов англо-американского империализма» (О марксистско-ленинском освещении 1951: 6).

Выступавший вслед за ним директор Института восточных рукописей АН УзССР философ В. Ю. Захидов представлял паниранистов и пантюркистов «презренными врагами прогресса» и «разновидностью безродного космополитизма» (Захидов 1951: 12, 14). Он доходил до того, что, с одной стороны, в борьбе с паниранизмом отрицал иранское прошлое Средней Азии, а с другой, доказывая автохтонность там узбеков, всячески отрывал их от «тюркской национальности». «Узбекскую нацию нельзя назвать тюркской», «узбекский народ… не принадлежит к тюркской национальности», — утверждал он (Захидов 1951: 39). Уточняя свою позицию, он пояснял, что узбеки сложились из разных этнических элементов, среди которых были не только тюрки, но и таджики, арабы, иранцы и др. Кроме того, процесс этногенеза был очень длительным и начался задолго до XVI в. Не утруждая себя доказательствами, Захидов называл узбеков «одним из древнейших и коренных народов Средней Азии» (Захидов 1951: 39; О марксистско-ленинском освещении 1951: 66-67). Вскоре за это Захидов удостоился отповеди со стороны секретарей ЦК КП(б) Узбекистана А. И. Ниязова и X. Турсунова, причем безо всяких на то оснований он был обвинен в «пантюркизме» (Ниязов 1952: 2-3; также см.: Ишанходжаева 2011: 175).

В борьбе с паниранизмом узбекские специалисты готовы были даже отрицать ираноязычие саков и скифов. Они обвиняли В. В. Бартольда в уступках паниранизму на том основании, что, по его мнению, Средняя Азия вначале была населена ираноязычными племенами, которые позже тюркизировались. Теперь такие взгляды отождествлялись с расизмом, равно как сравнительно-исторический метод безоговорочно ассоциировался с космополитизмом. Для доказательства автохтонности современного населения один из узбекских авторов доходил до того, что указывал на обнаружение советскими археологами в Средней Азии останков неандертальца и будто бы даже «синантропа». Ясно, что перед такой головокружительной древностью блекла слава тюркских или иранских предков. Очищенные от тюркского и иранского налета, автохтонные предки среднеазиатских народов рисовались не дикими кочевниками-разрушителями, а носителями высокой культуры, у которых китайцы якобы научились виноградарству, хлопководству и стеклоделию, а иранцы заимствовали зороастризм (Набиев 1951). Соответственно, в Музее истории Узбекистана демонстрировалась неустанная борьба древних народов Средней Азии против иранцев (Воронец и др. 1955: 30).

Своей кульминации погромная кампания достигла на X пленуме ЦК КП(б) УзССР (21-22 февраля 1952 г.), где шельмованию за недооценку прогрессивности вхождения Узбекистана в состав России, а также за неверную оценку национальных движений и малое внимание к истории советского периода подверглись историки. Речь, в частности, шла об «идеализации феодального прошлого» и тем самым об уступках «буржуазному национализму». В итоге некоторые ученые потеряли работу, другие подверглись арестам (Ишанходжаева 2011: 172-177).

***

Несогласные с этим новым подходом подвергались уничижительной критике, понижались в должности или увольнялись с работы; учебные и научно-исследовательские планы подвергались коренному пересмотру, а некоторые кафедры вовсе закрывались (Азадовский, Егоров 1999). На местах резко сузился доступ к зарубежным изданиям, а изучение зарубежной тематики пришло в упадок как весьма подозрительное занятие (Горшенина 2000: 111-115). С тех пор местные ученые все настойчивее стремились искать сугубо местные корни древних произведений искусства и явлений культуры. Ведь, по свидетельству С. М. Горшениной, в национальных республиках «стремление подчеркнуть древность и самобытность своей культуры нередко обретало характер политической установки» (Горшенина 2000: 140). В частности, это отразилось в творчестве ведущего искусствоведа Узбекистана Г. А. Пугаченковой (Горшенина 2000: 118, 135, 140, 191-192).

В Казахстане кампания борьбы с «безродными космополитами» ударила прежде всего по писателям и литературоведам, испытывавшим интерес к широким сравнительным исследованиям. Их бичевали за «низкопоклонство перед реакционными культурами Востока». В результате была закрыта кафедра зарубежной литературы в КазГУ, что привело к ликвидации целой научной школы. В то время в список «космополитов» там попал даже академик Бартольд, и стало опасным упоминать, что знаменитый Абай Кунанбаев черпал вдохновение из культур Востока (Гуревич 1992: 57-60).

***

После кампаний конца 1940-х гг. советским людям стало окончательно ясно, что им следует четко определиться со своей этнической принадлежностью. Иначе им грозило обвинение в космополитизме со всеми вытекающими из этого тяжелыми последствиями. Даже великим историческим личностям теперь следовало обрести национальность, и, отмечая тысячелетний юбилей Ибн-Сины (Авиценны), «Известия» и «Литературная газета» объявляли его не «космополитом», а «таджикским ученым» ( Айни 1952; Брагинский 1952). Периодизация истории также требовала кардинального пересмотра. Отдельные ее периоды должны были ассоциироваться с творческой и созидательной деятельностью народов, а не с кровавыми и жестокими правящими династиями (Климович 1952).

Сноски:

25 Один лишь С. А. Токарев пробовал этому робко возражать (Токарев 1995: 203), но получил отпор.

26 Примечательно, что для ведущих советских этнографов того периода сравнительно-исторический метод оставался одним из основных (Токарев, Чебоксаров 1951).

14.07.2026

↑