Фрагмент из книги Виктора Шнирельмана «В погоне за предками : Этногенез и политика».
Сложная ситуация наблюдалась в связи с национальным размежеванием в Средней Азии. До революции 1917 г. там существовали обширное Туркестанское генерал-губернаторство, ведущее свое начало от Туркестанской области 1865 г., и два вассальных государства-протектората — Бухарский эмират и Хивинское ханство с весьма смешанным составом населения, включавшим многочисленные тюркские группы, значительный иранский (таджикский) массив и множество других, гораздо более мелких этнических групп. В сентябре 1917 г. на съезде местных мусульман был провозглашен проект Туркестанской федеративной республики, но быстрые политические изменения не позволили его реализовать. Сразу же после Октябрьской революции на месте бывшего генерал-губернаторства возникла Туркестанская (Кокандская) автономия, существовавшая с 27 ноября 1917 до февраля 1918 г. Вначале ее возглавлял инженер-путеец казах М.Т. Тынышпаев, которого вскоре сменил другой казах М. Чокаев/Шокай. В связи с тем, что ее руководство выражало открытую неприязнь к большевикам, она была насильственно ликвидирована. Вместо этого в апреле 1918 г. была создана Туркестанская советская автономная республика (ТСАР) в составе РСФСР (Абдуллаев и др. 2000: 82-117; Абашин 2007: 180-182; Халид 2022: 121— 127)9. На несколько лет в регионе воцарился хаос; хозяйство пришло в полный упадок (Халид 2022: 134-139).
Примечательно, что все официальные документы Туркестанской автономии, руководство которой оказалось преимущественно русским, называли местных жителей мусульманами, т.е. по религиозному, а не этническому признаку, в то же время противопоставляя их русскому населению. Правда, вскоре власти ТСАР признали, что она состояла из нескольких «отдельных наций» (Абдуллаев и др. 2000: 81-94, 115-118). Впрочем, это расходилось с мечтами джадидов10, которые, в отличие от большевиков, ставили во главу угла нацию, а не класс. Джадиды сперва определяли нацию по религиозному принципу и включали в нее всех местных мусульман, а затем сдвинулись на позиции тюркизма, причем под единой общностью они понимали только оседлое население (Халид 2022: 23, 26, 35-36, 76-81). Этому и следовал ряд тюркских лидеров, в том числе видный казахский национал-коммунист, председатель ЦИК ТСАР в январе — июле 1920 г., Турар Рыскулов, которые были склонны видеть в нации основу для объединения всех тюрков бывшего Туркестана, а также татар и башкир11. В январе 1920 г. Рыскулов выступил на V Краевой партконференции с планом создания Тюркской советской республики РСФСР и предложил переименовать Компартию Туркестана в Компартию тюркских народов, ссылаясь при этом на этнический состав населения Туркестана. Это было поддержано как делегатами конференции, так и состоявшейся в начале февраля 1920 г. III Краевой мусульманской коммунистической конференцией (Устинов 1996: 150-151).
Такие действия были близки Заки Валиди, который сохранял тесные контакты с Рыскуловым и в начале сентября 1920 г. даже сумел негласно побывать на Первом съезде народов Востока в Баку, где обсуждал свои планы с тюркскими коммунистами. После своего отъезда из СССР в 1923 г. он призывал представителей тюркской интеллигенции в Туркестане, Казахстане и Башкирии, не отказываясь от участия в коммунистическом движении, брать в свои руки властные рычаги и готовить местные народы к объединению в борьбе за свои права (Валиди 1998: 12-17, 67-68). Такие вопросы обсуждались 18-20 сентября 1922 г. в Ташкенте на съезде Туркестанского национального объединения, где под руководством Заки Валиди собрались 16 тюркских интеллигентов, занимавших важные административные посты в советских учреждениях (Валиди 1998: 133-136). Позднее это воспринималось советскими чиновниками как создание «контрреволюционной подпольной организации», направленной против советского строя (Тогжанов 1932: 24).
По своему духу все это вполне вписывалось в замыслы Султан-Галиева. В решении мусульманской конференции было записано: «Провести путем коммунистической агитации идею уничтожения стремления тюркских народностей делиться по существу и по названию на татар, киргизов, башкир, узбеков и т. д., и составить отдельные мелкие республики, а объединить в целях сплоченности и привлечения других тюркских народностей, не входящих в состав РСФСР, вокруг Тюркской советской республики…» По мысли Рыскулова, культивация общетюркской идентичности могла бы предотвратить вражду между отдельными тюркскими народами (Абдуллаев и др. 2000: 152-154). В его проекте было сказано: «Туркестан, состоящий из пяти областей, считать страною тюркских народностей — киргизов, сартов, узбеков, туркмен, каракалпаков, кипчаков, включая сюда таджиков нетюркского происхождения, и остальное население — русских, евреев, армян и других, представляющих из себя пришлый элемент». И далее: «Туркестанскую республику считать национальной Советской республикой, где самоопределяющимся народом коренным считается тюркский народ» (цит. по: Устинов 1996: 161-162). Безусловно, эта позиция была националистической, но со своеобразным советским привкусом12.
Таджики в этом проекте исчезали как бесконечно малая величина: в постановлении ЦК РКП(б) от 8 марта 1920 г., подготовленном по просьбе властей Туркестана, основными народами последнего признавались туркмены, узбеки и киргизы. Этнографические соображения Рыскулова вначале были позитивно восприняты В. И. Лениным и нашли место в постановлении ВЦИК «О Туркестанской республике», принятом летом 1920 г. (Абдуллаев и др. 2000: 156, 158, 160). В Конституции Туркестанской республики, принятой в 1920 г., государственными языками помимо русского были объявлены узбекский и киргизский (казахский). А еще раньше, в 1918 г., несмотря на признание таджиков одной из важных составляющих местного населения, советская власть все же объявила государственными языками только «тюркский» и русский. Аналогичная ситуация наблюдалась и в Бухарской народной республике в 1920-1924 гг. У руководства этих республик неизменно находились выходцы из тюркского мира или же таджики, сменившие свою национальность. По Масову, они вынуждены были сделать это из карьерных соображений, но скрупулезное изучение источников показывает, что в 1917 г. многие двуязычные интеллектуалы-младобухарцы отождествляли себя с тюрками (Халид 2022: 431-434).
Обвиняя этих «предателей-таджиков», видный таджикский историк, академик Р. М. Масов, являвшийся в постсоветский период директором Института истории, археологии и этнографии Республики Таджикистан (Масов 1991: 7-14; Масов 1995: 80-82, 87-88, 92), замалчивал тот факт, что к середине 1920-х гг. в Туркестане все еще были сильны племенные и региональные идентичности, и о лингвистических «нациях» речи не было (Carlisle 1994: 115; Subtelny 1994: 51; Obiya 2001). Общетаджикское самосознание и связанный с ним термин «таджики» утвердились лишь в 1920-х гг., причем до 1924 г. говорили не о таджикском, а о персидском (фарси) языке. А раньше язык не считался здесь важным фактором идентичности (Люткевич 2018: 367-368; Халид 2022: 424-428).
В свою очередь, современного узбекского историка возмущает тот факт, что в декрете Совнаркома Туркестанской республики от 23 августа 1918 г. к основному населению республики относились киргизы, туркмены, каракалпаки и таджики, тогда как об узбеках, или сартах, говорилось как о незначительной его части (см.: Хасанов 2000: 68-69). На самом деле в первые годы советской власти основная борьба в органах власти Туркестана развернулась между русским большинством и мусульманским меньшинством. Интересы последнего с марта 1919 г. отстаивало возглавляемое Т. Рыскуловым Центральное бюро мусульманских коммунистических организаций Туркестана (Мусбюро), учрежденное П. А. Кобозевым, присланным в Туркестан чрезвычайным комиссаром. Именно это противостояние отодвигало на второй план вопрос о политических правах отдельных этнических групп, который тогда даже не вставал. И именно это привело к ликвидации Мусбюро, чью работу нашли нецелесообразной (Устинов 1996: 120-121, 138-140; Абдуллаев и др. 2000: 141-151; Халид 2022: 149-150, 168-182).
Вместе с тем, вопреки надеждам сторонников общетюркской консолидации, созданные первоначально на территории Средней Азии государственно-административные образования оказались непрочными. Это дало себя знать едва ли не с самого начала, когда киргизы Семиречья отказались войти в состав Туркестанской автономии и выказали желание объединиться с казахами Семипалатинска (Абдуллаев и др. 2000: 94-95). В начале 1920-х гг. некоторые киргизские активисты стояли за создание Киргизской горной области в составе РСФСР (Плоских 1993: 9).
В мае 1920 г. вопрос о создании отдельных Туркменской, Узбекской и Киргизской республик рассматривался на Политбюро ЦК РКП(б) (Абдуллаев и др. 2000: 158). В то же время в начале 1920-х гг. лозунг общетюркского государства был популярен как в среде тюркской эмиграции (Заки Валиди, Исхаки и др.), так и у повстанцев, с оружием в руках боровшихся против советской власти в Туркестане под руководством одного из лидеров младотурков Энвер-паши (Абдуллаев и др. 2000: 364-365; Халид 2022: 229). Разумеется, этот фактор повлиял на решение центральных властей поддержать тех местных национал-коммунистов, кто стоял за национальное размежевание по этническому принципу. Поэтому проект Тюркской советской республики был в 1920 г. отвергнут Турккомиссией во главе с М. В. Фрунзе, а затем и ЦК РКП(б) (Халид 2022: 178-181). В конечном итоге Ленин тоже согласился отклонить проект Рыскулова (Рахимов 1991: 15), и тот лишился своей высокой должности (Устинов 1996: 163-166). Правда, уже в 1922 г. он был назначен председателем Совнаркома Туркестанской АССР13.
Вместе с тем, по справедливому замечанию А. Халида, создание республик Средней Азии было не продуктом советских манипуляций, а победой местного национального проекта: «Национальное размежевание явилось крупнейшим политическим достижением местных кадров Средней Азии, а также моментом торжества национальной идеи» (Халид 2022: 379, 399). К этому, в частности, вели расхождения между узбеками и казахами, избравшими себе разные пути национального развития (Халид 2022: 291-292). На национальном размежевании настаивал бывший лидер «младобухарцев» и председатель Совета народных назиров Бухарской народной советской республики14 Файзулла Ходжаев, но он шел еще дальше, полагая, что местные народы сами должны решить, вступать им в СССР или нет (об этом см.: Масов 1995: 86—87; Хасанов 2000; 41, 73; Халид 2022: 399-400). Вот почему распространенное на Западе мнение о том, что раскол «единого мусульманского мира» на отдельные нации был осуществлен лишь потому, что центральные власти опасались мусульманского единства, — эту позицию более всего отстаивали А. Беннигсен и М. Броксап (Bennigsen, Вrохuр 1983: 38, 40, 42), кстати, искажая взгляды Ходжаева, — представляется односторонним.
Кроме того, к 1924 г. было фактически покончено с независимостью Бухарской и Хивинской республик. Стоял вопрос об их включении в состав СССР, и следовало решить, на каких началах это может произойти. В марте 1924 г., выступая на пленуме ЦК Бухарской компартии, Ходжаев представил Туркестан, Бухару и Хорезм искусственными образованиями, многонациональность которых была чревата национальной рознью. О том же говорилось и на совещании ответственных работников ЦК КПТ и ТуркЦИК, где, кроме того, секретарь ЦК Бухарской компартии А. Р. Рахимбаев использовал иной аргумент, связывая национальное размежевание с необходимостью внести раскол в басмаческое движение (Абдуллаев и др. 2000: 643-645).
В итоге Туркестан подвергся новой реорганизации, завершившейся в 1924 г. образованием нескольких национальных республик, созданных по этническому принципу (Ходоров 1925; Bennigsen, Broxup 1983: 42; Sabol 1995: 232-237; Hirsch 2005: 160-173; Абашин 2007: 186-187). Этот принцип был положен в основу подготовительных работ, проведенных комиссией под руководством Я.Э. Рудзутака. Представляя результаты этой деятельности на заседании ВЦИК в октябре 1924 г., Рудзутак отделял «турко-монголов» (туркмен, узбеков, казахов и киргизов) от «индоевропейцев» (таджиков) (Smith J. 1999: 84). Так на карте появились Туркменская ССР и Узбекская ССР с включенной в нее Таджикской автономией. Киргизская (Казахская с 1925 г.) АССР и Кара-Киргизская (Киргизская с 1925 г.) автономная область вначале входили в состав РСФСР. В 1925 г. в составе Казахской АССР была образована Кара-Калпакская автономная область. С 1930 г. она входила в РСФСР, а в 1932 г. была преобразована в АССР и в 1936 г. была передана Узбекской ССР. Окончательное решение о формировании этих автономий было принято на III Всесоюзном съезде Советов в мае 1925 г. Однако, как мы видим, в течение ряда лет статус и соподчиненность этих государственно-административных единиц, а также границы их территорий неоднократно пересматривались и являлись предметом долгого и напряженного торга.
Это усугублялось тем, что сколько-нибудь надежных данных об этническом составе населения в различных районах бывшего Туркестана, Бухары и Хорезма не было, здесь никогда не проводилось всеохватывающих статистических обследований, а те, что производились, давали обескураживающие результаты. Ведь нередко выяснялось, что обитатели Средней Азии имели одновременно несколько разных идентичностей в зависимости от происхождения, социального статуса и образа жизни (Brower 1997: 129-130; Абашин 2007: 10-71). Поэтому вопрос о территориальных границах решался не на основе строго выверенных данных, а путем компромиссов или даже простым голосованием, проведенным среди заинтересованных партийных и советских работников. Все же предполагалось, что национально-территориальное размежевание приведет к снижению конфликтов из-за земли и воды, издавна нарушавших мир между земледельцами и кочевниками.
Между тем в ходе размежевания борьба за территорию приняла достаточно острую форму. Например, и казахи, и узбеки претендовали на богатые земли Семиреченской и Сырдарьинской областей. На территории Казахстана и Киргизии оказалось несколько узбекских анклавов, требовавших своих автономий. Претензии выдвигали и туркмены, у которых имелись свои давние счеты с узбеками (Ходоров 1925: 69-70, 80-81; Масов 1991: 56; Масов 1995: 95-103; Allworth 1990: 200; Sabol 1995: 232, 235; Халид 2022: 393-394). Происходили и массовые драки русских рабочих с местным населением (Халид 2022: 254). Об амбициях лидеров новых республик говорит тот факт, что борьба за земли шла под лозунгами «Великого узбекского государства», «государства Великий Казахстан», «государства Большой Киргизии» (Масов 1991: 40; Sabol 1995: 235-236).
Больше всего потерь в ходе размежевания понесли таджики, и Масов не случайно с горечью писал о том, что преобразования «почти не коснулись древнейшего народа Средней Азии — таджиков» (Масов 1991: 6). На самом деле преобразования не просто коснулись таджиков, но нанесли им непоправимый урон. Дело в том, что, как подчеркивал тот же автор, «из всех жителей Средней Азии таджики являлись древнейшим и просвещеннейшим народом, и взлетами многовековой культуры, развитием земледелия, градостроительства Средняя Азия обязана именно им» (Масов 1991: 9-10) 13. Однако в ряде государств дореволюционной Средней Азии высокая персидская культура и персидский язык (фарси), одно время служивший языком межнационального общения, обслуживали прежде всего местную знать и считались орудием господства. Поэтому после победы революции, осуществленной под классовыми лозунгами, произошла инверсия («бунт против персидской традиции», по А. Халиду) — все таджикское было отодвинуто на второй план (персидский язык был признан «бесполезным»), а все тюркское как атрибут прежде забитых и угнетенных народов получило преимущество (Рахимов 1991: 15; Масов 1991: 73; Масов 1995: 117-118; Халид 2022: 380, 433).
С этих пор, чтобы получить доступ к престижным должностям в советской иерархии, таджикские деятели должны были менять свою этническую идентичность, благо это им ничего не стоило, ибо они были двуязычны и прекрасно знали местные тюркские наречия (Масов 1991: 48). Ведь в старых городах Средней Азии типа Бухары и Самарканда господствующей была региональная, а не языковая идентичность. Из этого и исходили местные интеллектуальные и политические лидеры, разрабатывавшие проекты новой государственности (Carlisle 1994: 115; Obiya 2001: 104-105).
Тюркизация местного населения происходила веками, и еще в XIX в. его значительная часть была двуязычной. Однако тогда такого рода городское население причислялось не к узбекам или таджикам, а к сартам. Резкие изменения наступили после революции 1917 г., когда в номенклатуре переписей место «сартов» стали занимать «узбеки». На этом в особенности настаивали джадиды. Причем в этом контексте термин потерял свой изначальный смысл: со временем так начали обозначать не кочевое, а оседлое население (Халид 2022: 380-382)16. С тех пор доминировавшее в Самарканде, Бухаре, Ходженте и ряде других равнинных районов Средней Азии сартское население подвергалось сознательной массированной узбекизации и в ходе переписей нередко силой записывалось в узбеки. Люди, определявшие себя как таджиков, были лишены права на свои национальные школы и средства массовой информации. В ходе коренизации они фактически подвергались дискриминации и вынуждены были переходить на узбекский язык и даже узбекскую идентичность, причем это затронуло прежде всего такой древний центр, как Самарканд, получивший статус столицы еще при Тимуре. О насильственной тюркизации этого населения вынужден упоминать и А. Халид (Халид 2022: 434-436, 453-456). В середине 1920-х гг. в разных районах Узбекистана, населенных таджиками, среди них неоднократно наблюдались выступления против языковой и культурной дискриминации (Мухитдинов 1928; Джаббаров 1929).
Большевистские лидеры долго были убеждены в том, что в Средней Азии проживают только «узбеки, киргизы и туркмены». Когда же дело дошло до таджиков, им сочли нужным уступить лишь самые отсталые горные районы бывших Туркестанской и Бухарской республик («Восточная Бухара»), где двуязычие отсутствовало (Халид 2022: 434). В результате таджики потеряли такие центры своей древней культуры, как Самарканд и Бухара. Во второй половине 1920-х гг. за владение ими все еще велась борьба, и в 1924-1930 гг. столицей Узбекистана был Самарканд, что позволило узбекам отстоять его от притязаний таджиков (Рахимов 1991: 15-16; Масов 1991: 78, 85; Масов 1995: 115). Р. М. Масов видел во всем этом результаты злонамеренной деятельности пантюркистов, стремившихся покончить с таджикским народом, чтобы присвоить себе его земли и культурное наследие (Масов 1991: 34, 49). Прямо противоположной точки зрения придерживался американский историк Э. Оллуорт, усматривающий в национальном размежевании, в том числе в отделении Таджикистана от Узбекистана, «антиузбекскую политику». Однако, похоже, он был незнаком с таджикским взглядом на эту проблему (Allworth 1990: 196-200, 302-303). Впрочем, и Масову его таджикоцентристская позиция мешала увидеть тот факт, что ликвидация Туркестана была вовсе не победой, а серьезнейшим поражением пантюркистов. В частности, один из главных инициаторов узбекского проекта Ф. Ходжаев был откровенным их противником (Оbiуа 2001: 113). Не менее интересно и то, что, будучи приверженцем региональной идентичности, Ходжаев, сын богатого бухарского купца, не делал различий между узбеками и таджиками Бухары. Но в то же время он противопоставлял городских таджиков горным (Obiya 2001: 117).
Таджикские политики, многие из которых из-за карьерных неудач меняли свою былую узбекскую идентичность на таджикскую (Халид 2022: 441-442, 445-446), видели во всем этом ущемление прав таджикского народа, сознательно проводившееся в Узбекистане. Это заставляло таджикских лидеров выдвинуть в 1927-1929 гг. проект «Большого Таджикистана» и настаивать на выходе из состава Узбекской ССР. Напряженность во взаимоотношениях между Таджикистаном и Узбекистаном достигла своего апогея в 1929-1930 гг. Рассматривавшие этот вопрос общесоюзные и региональные комиссии несколько раз меняли решения о передаче ряда принципиально важных областей, включая Самаркандскую, Таджикистану или о сохранении их в составе Узбекистана. В итоге в 1929 г. Таджикистан добился повышения статуса и превратился в суверенную ССР, к нему был присоединен ряд районов, составивших современную северную часть Таджикистана, но ни Самарканд, ни Бухару он так и не получил (подробно см.: Hirsch 2005: 175-186; Абашин 2007: 188-194; Халид 2022: 527-532).
Вместе с тем рассмотренный конфликт стал во второй половине 1920-х гг. пониматься работниками ОГПУ как выражение агрессивного национализма, и подозрительность в отношении местных кадров нарастала. Атаки на узбекских джадидов, или «старых интеллектуалов», начались в 1926 г. и с тех пор лишь усиливались, доходя до арестов (Халид 2022: 460- 474). В 1930-е гг. упомянутая борьба уже не имела продолжения, так как в 1929-1933 гг. многие ее участники были сняты со своих должностей, а затем репрессированы по обвинению в национализме (Масов 1991: 91-100; Халид 2022: 533-542).
Сноски:
9. Странно, что Дж. Смит не заметил существования небольшевистской Туркестанской автономии. См.: (Smith J. 1999: 45-47).
10. О них см.: (Халид 2022: 88-95).
11. В 1919 г. при Краевом комитете КП Туркестана было создано специальное мусульманское бюро, объединявшее всех мусульман-коммунистов без различия национальностей. См.: (Устинов 1996; 127-130).
12. О любопытных замечаниях на этот счет и о признании этого факта самим Рыскуловым см.: (Устинов 1996: 155-162, 172-174). Вместе с тем, пытаясь оправдать позицию Рыскулова и сводя таджиков лишь к «расовой общности», Устинов полностью обходит вопрос языковой и культурной специфики таджикского населения. Об этой специфике он вспоминает лишь для того, чтобы покритиковать современный узбекский национализм. См.: (Устинов 1996: 418).
13. О Рыскулове см. также: (Ашнин и др. 2002: 240-242).
14. Об истории Бухарской республики и деятельности младобухарцев см.: (Халид 2022: 183-237).
15. С этим согласен и А. Халид, назвавший таджиков «общепризнанными наследниками городской цивилизации Средней Азии» (Халид 2022: 440). О многозначности термина «таджик» см. (Абашин 2007: 59-61).
16. О спорах о сартах и динамике содержания термина «узбеки» см.: (Абашин 2007: 25-34, 43-45, 101-176).
17.06.2026
↑