Фрагмент из книги Виктора Шнирельмана «В погоне за предками : Этногенез и политика». Публикуется в сокращенном варианте.

Редакция КЫРГСОЦ не разделяет мнение автора. 

Выраженные или подразумеваемые в тексте мнения, выводы и рекомендации принадлежат автору и не обязательно отражают точку зрения КЫРГСОЦ.

Содержание текста было определено его автором и не обязательно отражает позицию КЫРГСОЦ.

Не все обстояло гладко и с историями титульных народов, которые в поисках нужных фактов нередко обращались к образцам местного фольклора, к героическому эпосу в полном соответствии с призывами, еще недавно звучавшими из уст М. И. Калинина (Калинин 1940; также см.: Против фальсификации 1937: 37-38). В первые десятилетия советской власти народные эпосы окружали почетом и широко использовали для создания этноисторических нарративов о славных предках (Красовицкая 2015: 288-294). В годы войны эта деятельность, рассматривавшаяся как полезное патриотическое начало, поощрялась, и тогда было выпущено немало изданий народных эпосов. Но в конце 1940-х — начале 1950-х гг. народные эпосы попали под подозрение за «мусульманский фанатизм» и «ядовитый национализм».

Впрочем, выпады против народных эпосов можно найти и в литературе начала 1930-х гг. (см., напр.: Карпыч 1930: 23; об этом см.: Болжурова 1992: 116). До войны острие критики было направлено против недавних утверждений РАППовцев о связи эпосов с феодальной верхушкой (см., напр.: Авербах 1931: 5) — тогда такие взгляды трактовались как «фальшивая буржуазная теория», и создателем эпосов объявлялись народные массы (Против фальсификации 1937: 28-32). Но после войны об этом предлагалось забыть, и эпосы снова объявлялись рассадниками враждебной идеологии (Глубже изучать 1952). Мало того, кампания борьбы с космополитизмом добавила новый ракурс дискуссиям о народных эпосах — в «космополиты» были зачислены ведущие советские фольклористы, использовавшие в своих исследованиях сравнительно-исторический метод, признанный теперь вредным и заклейменный как «позиция буржуазного космополитизма» (В. С. 1949; Липкин 1995: 140, 144).

Похоже, вслед за татарским эпосом удар в 1948 г. обрушился на бурят-монгольский эпос о Гэсэре (Barghoorn 1956: 64; Хахалов 1970: 433). Но в целом кампания, направленная против народных эпосов, проходила с конца 1950 до лета 1952 г. включительно (Верт 1992: 305; Bennigsen 1975; Sahni 1997: 235-237). Ее началом можно считать проверку Института языка, литературы и истории Киргизского филиала АН СССР, проведенную комиссией Президиума АН СССР. Среди прочих нареканий в адрес киргизских ученых звучал упрек в идеализации киргизского героического эпоса «Манас», что было поставлено в прямую связь с близоруким отношением руководства Института к «буржуазным националистам» (В Президиуме 1950). И это притом что еще совсем недавно «Манас» прославлялся как демонстрирующий освободительную борьбу киргизского народа против иноземных захватчиков и назывался «одним из самых замечательных памятников мировой эпической литературы». Правительство Киргизской ССР вместе с ЦК КП(б) Киргизской ССР планировало отметить 1100-летний юбилей эпоса в 1947 г. (Абрамзон 1947: 134-136), но изменение идеологического климата заставило от этого отказаться.

Туркменистан

Вслед за этим волна критики обрушилась на Туркмению. Там об эпосе «Коркут Ата» узнали в годы Второй мировой войны, когда некоторые местные филологи обратились к нему в поисках патриотических произведений. Первым о нем заговорил в 1942 г. директор Института истории, языка и литературы АН ТССР, член-корреспондент АН Туркменистана филолог Б. А. Каррыев. Затем вместе со своим коллегой М. Косаевым он занялся подготовкой этого эпоса к печати. Они заимствовали его текст из Азербайджана, изменив содержавшуюся в нем топонимику так, чтобы она лучше соответствовала туркменским реалиям (заменили «Кавказ» на гору Кызылык, «Черное море» на «Черную реку» и пр.). В 1945-1946 гг. эпос был издан общественно-политическим журналом «Совет Эдебияты», органом Союза писателей Туркмении, а затем широко пропагандировался средствами массовой информации республики и был введен в учебные программы (Шахмурадов 1951а; Шахмурадов 1951б).

Задуматься о «вредной сущности» этого эпоса ЦК КП(б) ТССР заставила рассмотренная выше статья в «Правде», после чего в августе 1951 г. было вынесено специальное постановление об эпосе «Коркут Ата», предупреждавшее о необходимости политической бдительности. Против Каррыева и Косаева были выдвинуты обвинения в навязывании туркменскому народу чуждого и непонятного эпоса путем его фальсификации при переводе на туркменский язык. Упреки адресовались прежде всего Союзу советских писателей Туркмении и лично председателю его правления поэту К. Курбансахатову, который был обвинен в беспринципности. Было также решено изъять все учебники и учебные программы, где фигурировал злосчастный эпос. А Каррыеву, получившему строгий выговор по партийной линии, пришлось признать свои ошибки (Кошелева, Хлевнюк 2013: 236-237; Соегов 2017: 408-409). Рассмотрение этого дела не ограничилось Туркменией, и осенью 1951 г. им занимался Отдел науки и высших учебных заведений ЦК ВКП(б) во главе с Ю. Ждановым.

Реагируя на критику партийных органов, К. Курбансахатов выступил на страницах ашхабадской газеты «Туркменская искра». Подобно своим азербайджанским коллегам, он отказывался признавать «Китаби Деде Коркут» народным эпосом и обрушивался с критикой на Министерство просвещения республики, включившее эпос в учебные программы, и Институт языкознания и литературы АН ТССР, а также кафедру языка и литературы Ашхабадского университета, где, по его словам, не велось должного изучения литературных памятников старины (Курбансахатов 1951 ). А в передовице, помещенной в том же номере газеты, доставалось самому Курбансахатову, осмелившемуся включить «Деде Коркут» в список произведений, подлежавших изданию к неделе туркменской литературы в Москве, запланированной на конец 1951 г. (Создавать 1951). Между тем Косаев и Каррыев пытались отстоять свою позицию, обосновывая ее тем, что якобы имелся исконный туркменский вариант эпоса, который затем попал на Кавказ, где и был засорен вредными наслоениями. Они даже посылали своих учеников в районы на поиски следов такого «туркменского варианта».

В сентябре 1951 г. на специальном заседании ЦК КП(б) Туркмении по поводу эпоса выступил секретарь ЦК КП(б) Туркмении по идеологии О.О. Шахмурадов (бывший работник ОГПУ-НКВД), назвавший его чуждым туркменскому народу. Он изобразил Коркут Ату «бардом огузских феодалов XI в., представителем националистической идеологии», намеренно занимавшимся разжиганием ненависти к немусульманским народам (Шахмурадов 1951а). В конце сентября состоялось открытое партийное собрание Союза советских писателей Туркмении, где писатели во главе с председателем правления каялись в своих ошибках. Основным докладчиком был зам. зав. Отдела пропаганды и агитации ЦК КП(б) Туркмении А. Заруцкий, доказывавший, что эпос происходил с Кавказа и не был известен туркменскому народу, что он был обнаружен в Германии турецкими националистами и что именно они сделали его достоянием широкой общественности, опубликовав его массовым тиражом (За дальнейшее развитие 1951). Вслед за тем аналогичное партсобрание с выступлением того же оратора прошло в Академии наук Туркменской ССР (Под знаком 1951).

Черту под этой кампанией подвел VI Пленум ЦК КП(б) Туркмении, состоявшийся 28-29 декабря 1951 г. Главными виновниками неудовлетворительного положения в туркменской литературе были названы Б. Каррыев, к тому времени уже снятый с директорской должности, и главный редактор Туркменгосиздата О. Абдалов; обоим вменяли в вину систематическую пропаганду буржуазно-националистической пантюркистской идеологии. А Институт истории, языка и литературы был обвинен в издании националистических произведений (Неустанно повышать 1952). При этом подчеркивалось, что Каррыев, Косаев и Абдалов происходили из байских семей (Кошелева, Хлевнюк 2013: 237).

Эти решения были одобрены состоявшимся вскоре IV пленумом правления Союза советских писателей Туркменистана, где Каррыеву пришлось публично каяться в своих ошибках (Пленум 1952). После того как ЦК КП(б) Туркменистана признал эпос «идеологически вредным», тот попал под запрет, длившийся целых тридцать пять лет (Демидов 2001: 73). А Каррыев был в октябре 1952 г. арестован и осужден на 25 лет в исправительно-трудовом лагере в Иркутске. Лишь смерть Сталина позволила ему в 1956 г. освободиться, и затем он несколько лет работал в Москве в Институте мировой литературы, после чего вернулся в Ашхабад. Косаев был арестован несколько раньше, летом 1952 г., и отправлен в КарЛаг на 25 лет. Затем в 1955 г. его дело было пересмотрено, и он получил 10 лет лишения свободы, но наказание отбывал в Ашхабаде. На счастье, в следующем году он был освобожден, а в 1958 г. — полностью реабилитирован (Соегов 2017: 409-412).

Узбекистан

В январе 1952 г. настала очередь узбекского эпоса «Алпамыш». Он был записан в 1927 г., когда, как мы знаем, советская власть всячески стимулировала ученых национальных республик к поиску исторических корней своих народов, и те с упоением и надеждой обращались прежде всего к фольклору. В то время наблюдался некоторый расцвет советской фольклористики, и одним из ценных образцов народного творчества был признан узбекский эпос «Алпамыш». Он был издан при деятельном участии писателя X. Алимджана вначале на узбекском языке в 1939 г., в затем в переводе на русский — в 1949 г. В нем видели «жемчужину узбекского фольклора»; он был включен в программу средней школы и даже положен в основу музыкальной драмы. При поддержке Института языка и литературы АН Узбекской ССР и Союза советских писателей Узбекистана он занял почетное место в «Антологии узбекской поэзии» как древнейший героический эпос, равный по значению «Деде Коркуту». Между тем в начале 1952 г. ему пришлось разделить печальную судьбу последнего, и он также был признан антинародным произведением, воспевающим рабство, разбои, вражду народов и религиозную войну. В августе 1951 г. состоялся VI пленум правления Союза советских писателей Узбекистана, где подверглись критике не только националистические ошибки в произведениях ряда узбекских писателей, но и образцы фольклора. Правда, там огонь критики был направлен против эпоса «Деде Коркут», признанного «реакционным». Об этом страну оповестил председатель Союза советских писателей Узбекистана Уйгун (Уйгун 1951). Однако об «Алпамыше» речи еще не шло.

Вначале о нем вскользь упомянул первый секретарь ЦК КП(б) Узбекистана А. И. Ниязов в связи с открытием декады узбекской литературы и искусства в Москве 17 ноября 1951 г. (Ниязов 1951). Затем о тучах, сгущавшихся над «Алпамышем», оповестил орган ЦК ЦК(б) Узбекистана, газета «Правда Востока» (Абдунабиев, Степанов 1952а), и это сообщение было тут же перепечатано общесоюзной «Литературной газетой» (Об эпосе 1952б) и ташкентским журналом «Звезда Востока» (Абдунабиев, Степанов 1952б), по-видимому, чтобы побудить узбекских товарищей к незамедлительным действиям. И действительно, не прошло и месяца после заметки в «Правде Востока», как в Ташкенте состоялся X пленум ЦК КП(б) Узбекистана, посвященный, в частности, недостаткам в освещении истории Узбекистана. В своем докладе А. И. Ниязов пугал собравшихся угрозой пантюркизма и панисламизма и призывал ученых и писателей к критической оценке «Алпамыша». И он, и другие ораторы признали опасность «буржуазно-националистических извращений», которыми якобы были заражены многие работы узбекских историков, писателей и литературоведов (Ниязов 1952: 2-3; см. также: Липкин 1995: 145). Февральский пленум вызвал волну покаянных выступлений на собраниях академических и вузовских коллективов. «Алпамыш» был исключен из учебных программ как «антинародное произведение, созданное в ханской среде», а работа по его изучению была свернута (Об эпосе 1952а; Обсуждение 1952). На собрании партактива Каракалпакии в апреле 1952 г. список репрессированных эпосов обогатился каракалпакской версией «Алпамыша» (Фецина 1952). За всеми этими кампаниями внимательно следили в Москве, где в начале 1952 г. состоялось объединенное заседание бюро отделений истории и философии и литературы и языка АН СССР, на котором академические чиновники с одобрения ряда ведущих советских ученых высказались против «пропаганды вредных реакционных произведений» — назывались «Деде Коркут», «Коркут-Ата» и «Алпамыш» (Волков 1952).

Казахстан

Менее однозначной была реакция в Казахстане, где эпические поэмы записывались еще в XIX в. Самой популярной из них была поэма «Кобланды-батыр», известная со слов акына Марабая. На волне интереса к героическому эпосу казахский фольклор оказался в центре внимания местных ученых в 1920-1930-х гг. В 1927 г. эпос о Едиге был опубликован в Алма-Ате с предисловием на казахском языке будущего президента АН Казахской ССР К. И. Сатпаева, воспевавшего его героев. К 1940 г. такие произведения попали в антологию казахской литературы, и их начали изучать в школе, а во второй половине 1940-х гг. им посвящались диссертации, и о них писали в 1-м томе «Истории казахской литературы», изданном в 1948 г. К началу 1950-х гг. образ Кобланды-батыра занял прочное место в школьных и вузовских программах изучения казахской литературы (Bennigsen 1975).

Но еще в 1946 г. в ЦК ВКП(б) поступил сигнал из Казахстана о том, что в республике наблюдается прославление хана Едиге, названного автором «душителем русского народа» (Кошелева, Хлевнюк 2013: 165). В октябре 1951 г. в «Казахстанской правде» появилась статья «Против извращений в освещении казахского героического эпоса». Ее анонимный автор поучал казахских интеллектуалов, что эпос носит классовый характер и поэтому собирать и изучать следует только «подлинно народные произведения», т. е. те, в которых отражалась борьба с баями и ханами. Он выступал против пропаганды «чуждых народу» героев типа Едиге, последнего хана Золотой Орды, которого он называл не иначе как «кровавым душителем народа». Ссылаясь на печально известное постановление ЦК ВКП(б) от 1944 г., направленное против татарской версии эпоса о Едиге, автор обрушивался на популярные у казахов поэмы, разоблачая их «феодальную основу». Он рассматривал образ Кобланды-батыра как символ феодального строя, нашедший воплощение во многих эпических произведениях ногайлинского цикла и олицетворявший страсть к наживе, презрение к черни и ненависть к иным народам, особенно к немусульманам. Автор пытался доказать, что Кобланды-батыр вызывал неприятие у простого люда. Он обрушивался с резкой критикой на писателей и литературоведов, осмелившихся хвалить этот образ как пример патриотизма, и обвинял их в «буржуазном национализме». Между тем автор не осмеливался выступать против эпоса как такового. Он лишь призывал собирать и популяризировать «истинно народные» произведения (Против извращений 1951а).

Рассмотренная статья была опубликована накануне VIII пленума ЦК КП(б) Казахстана, состоявшегося 16-17 октября 1951 г. и посвященного вопросам идеологии. На этом пленуме много говорилось об «ошибочном» освещении вопросов истории и литературы XIX в. учеными и писателями Казахстана. На фоне таких вопиющих ошибок, как «идеализация антирусского движения» Кенесары Касымова, вопрос об эпосах не казался столь уж значительным. И хотя на пленуме раздавалась критика в адрес неуместной пропаганды эпоса о Едиге (Шаяхметов 1951), лишь газета «Правда» позволила себе называть его «палачом народа» (Черниченко 1951); казахи этого у себя не допускали. Если первый секретарь ЦК КП (б) Казахстана Ж. Шаяхметов и касался в своих выступлениях вопросов казахского фольклора, то ограничивался критикой «идеализации ханов и ханского быта» и молчал о каких-либо «националистических извращениях» (Шаяхметов 1952). Примечательно, что ни на V и VI съездах КП(б) Казахстана, состоявшихся соответственно в декабре 1951 и сентябре 1952 г., ни на республиканском совещании по вопросам идеологической работы в мае 1952 г., где идеологическая кампания продолжалась, вопрос об эпосах вообще не стоял.

Впрочем, сигнал был понят правильно, и проблема эпосов поднималась на собрании партактива г. Алма-Аты. А статья, помещенная в «Казахстанской правде», была почти тотчас же подвергнута обсуждению на открытом партсобрании в Институте языка и литературы АН Казахстана и в Казахском педагогическом институте. Ряд их сотрудников, упомянутых автором статьи, в том числе заведующий кафедрой казахской литературы пединститута М. Габдуллин, покаялись в своих ошибках и пообещали впредь бороться с «буржуазно-националистическими извращениями». Было решено организовать широкое обсуждение проблемы эпосов с привлечением видных специалистов как из Казахстана, так и из центральных научных учреждений (Повысить уровень 1951; Против извращений 1951б). Это решение было поддержано Президиумом АН Казахской ССР в начале июня 1952 г. (Казахстанская правда, 1952, 10 июня). Между тем бурное обсуждение на VIII пленуме ЦК КП(б) Казахстана имело свои последствия, положив начало травле выдающихся представителей казахской интеллигенции. Кроме того, в 1951 г. началось систематическое изъятие из библиотек Казахстана «политически вредной литературы», куда, в частности, вошло и второе издание «Истории Казахской ССР» (Гуревич 1992: 112-122).

В июле 1952 г. состоялась трехдневная конференция в Алма-Ате, где казахские ученые и писатели обсуждали особенности эпоса «Кобланды батыр». Сообщавшая об этом «Литературная газета» с неудовольствием отмечала, что там делались попытки отстоять «феодально-байские фальсификации» эпоса (Глубже изучать 1952). Похоже, что казахам это в значительной мере удалось, и в августе 1952 г. «Казахстанская правда» опубликовала статью, полностью перечеркивавшую все обвинения, выдвигавшиеся ранее ее анонимным корреспондентом. Статья была написана одним из ведущих специалистов по казахскому эпическому фольклору М. Габдуллиным, призывавшим подходить к эпосу дифференцированно. Он соглашался с тем, что ряд эпических поэм (о Едиге, Ороке, Мамае и пр.) действительно прославляли феодальные ценности. Однако он отказывался рассматривать в этом ряду народные версии о Кобланды-батыре, который в его устах представал эпическим героем, выражавшим народные думы и чаяния. Реабилитировав таким образом целый ряд эпических поэм, Габдуллин соглашался с тем, что народный эпос следует детально изучать, очищая его от чуждых наносных элементов (Габдуллин 1952). Последняя жаркая дискуссия об эпосах состоялась в Казахстане 11-15 апреля 1953 г. на совместном заседании Президиума АН КазССР и Президиума Союза советских писателей Казахстана. В принятой резолюции говорилось о «реакционности эпосов» и необходимости очищения их от «реакционных наносов». Причем спустя несколько дней это решение было утверждено Бюро ЦК КП(б) Казахстана (Гуревич 1992: 110-111). Борьба за эпос не прошла для казахов бесследно. Она сопровождалась гонениями и репрессиями, и некоторым, в частности классику казахской литературы Мухтару Ауэзову, пришлось в 1953 г. уехать из Казахстана, чтобы избежать преследований.

Кыргызстан

Наконец, в феврале 1952 г. в поле зрения дотошных критиков попал киргизский героический эпос «Манас». Его изучение началось еще в дореволюционные годы, и в нем участвовали такие видные фигуры, как В. В. Радлов и Ч. Валиханов. В 1922 г. при Наркомпросе Киргизии был создан Научный центр для сбора и изучения фольклора. В 1922-1926 гг. его сотрудник И. Абдрахманов сумел записать из уст народного акына Сагымбая Оразбакова большое число эпических сюжетов, а в 1929-1940 гг. местный Институт языка и письменности продолжал сбор вариантов этого произведения. К 1950 г. было известно уже тринадцать таких вариантов.

Впервые предложение об издании эпоса «Манас» было вынесено еще в 1925 г. коллегией агитпропа Киргизского обкома РКП(б). В середине 1930-х гг. по всей стране началась широкая публикация фольклорных произведений, и в 1934 г. в Киргизии под руководством наркома просвещения литературоведа Т. Жолдошева началась подготовка к изданию эпоса «Манас». Научными консультантами издания выступали известные ученые А. Самойлович и М. Азадовский. Однако в 1935 г. Жолдошев был арестован (Плоских 1993: 67). Все же вопрос об издании «Манаса» не был закрыт. Решение об этом было принято Совнаркомом республики 9 апреля 1935 г. Была утверждена редколлегия, состоявшая из видных советских ученых и поэтов. Книгу решено было выпустить к двадцатилетней годовщине Октября, и это с энтузиазмом поддержал первый секретарь Киргизского обкома М. Л. Белоцкий. На русском языке должна была выйти глава «Великий поход», а на киргизском — «Поминки Кокетея». Однако переговоры Белоцкого с московским издательством «Художественная литература» затянулись, так как уже в те годы «Манас» сопровождала сомнительная слава «буржуазно-клерикального эпоса» (лишь к 1950-м гг. эту формулировку заменили на «феодально-клерикальный»).

Тем временем осенью 1937 г. большинство членов редколлегии оказались арестованными, а их работа над эпосом была признана «вредительской», ибо в нем был обнаружен «дух пантюркизма и панисламизма» (Плоских 1993: 76; Petrone 2000: 170). Была избрана новая редколлегия, но в следующем году и ей почти в полном составе во главе с Белоцким была уготована та же участь.

Вновь вопрос об издании «Манаса» встал на бюро ЦК КП(б) Киргизии в январе 1938 г., но в ноябре поддержавший это секретарь ЦК Керим Кенебаев был расстрелян. Ровно через год в преддверии широкой кампании празднования юбилеев народных эпосов, намеченной на 1940 г., бюро ЦК КП(б) Киргизии вновь вернулось к этому вопросу. В марте 1940 г. Совнарком Киргизии принял постановление «О подготовке к юбилею киргизского народного героического эпоса Манас» и наметил план мероприятий. Однако это было сделано без согласования с ЦК КП(б) Киргизии, и из-за противодействия его первого секретаря, посчитавшего себя обиженным, работа застопорилась. На согласование ушло время, и юбилей запланировали на 1942 г. В годы войны работа по изучению эпоса продолжалась, причем тогда он служил пропаганде патриотизма и героизма в защите Родины. Тогда А. Н. Бернштам попытался связать «Манас» с событиями середины IX в. и отождествил Манаса с историческим Яглакар-ханом, сплотившим киргизские племена и совершившим ряд успешных походов против их врагов. Поэтому, по расчетам Бернштама, в 1947 г. эпосу должно было исполниться 1100 лет. Такая дата была поддержана на бюро ЦК КП(б) Киргизии, которое на своем заседании 8 сентября 1945 г. усмотрело в эпосе памятник борьбы киргизского народа за независимость и вынесло решение провести празднования в 1947 г. В 1941 г. эпос «Манас» был опубликован на киргизском языке. В 1946 г. в Киргизии шла подготовка к торжественному празднованию 1100-летнего юбилея «Манаса», и в Москве было выпущено первое русское издание эпоса под названием «Великий поход».

Между тем критика центральных властей в адрес татарских и башкирских ученых, грозно прозвучавшая в 1944—1945 гг., и нарекания в адрес советских историков в целом испугали киргизских руководителей. Тревоги усилились после выхода рецензии на русское издание эпоса. Рецензию написал известный специалист по исламу и литературе народов Средней Азии Л. И. Климович, ведавший проблемами национальных литератур в Союзе писателей СССР. Признавая народность основных героев эпоса и поддерживая гипотезу Бернштама об историчности образа Манаса, он вместе с тем обращал внимание на особенности эпических произведений, которые в течение веков много раз переделывались, переосмыслялись и обогащались новыми актуальными сюжетами. В частности, Климович отмечал, что во второй половине XIX — начале XX в. эпос наполнился пантюркистскими и панисламистскими идеями, и истинное название части «Великий поход» («Чон казат») в переводе с киргизского звучало «Великая война за [исламскую] веру». Он показывал, что в изначальном виде эпос никак не мог включать исламские сюжеты, ибо ислам начал распространяться среди киргизов лишь в XVIII в., и поэтому главные герои «Манаса» не могли быть борцами за веру. Все это заставляло Климовича объявить изданный текст «Манаса» переполненным «феодально-клерикальными искажениями», и он недоумевал по поводу беспечности издателей, допустивших в популярном неакадемическом издании «грубые искажения великого эпоса киргизского народа» (Климович 1946) 46.

К концу 1940-х гг. все это имело серьезные последствия для киргизских ученых, занимавшихся изучением «Манаса». Не помогла и былая поддержка председателя Совета министров Киргизии И.Р. Раззакова. В декабре 1948 г. заведующий сектором фольклора и «Манаса» ИЯЛИ Киргизского филиала АН СССР Т. Байджиев был снят со своей должности, а через несколько месяцев вообще уволен из института. В течение последующих двух лет он вместе со своими сотрудниками 3. Бактеновым и Т. Саманчиным был арестован. Всем им присудили по 10 лет лагерей. В вину им вменяли то, что они якобы занимались исключительно «восхвалением реакционных акынов». Одновременно их обвинили в «буржуазном национализме» и связях с «космополитами» (Раззаков 1952; Болжурова 1992: 121). Мало того, заодно их обвиняли в заговоре против советской власти. Эта кампания курировалась секретарем ЦК КП Киргизии К. Орозалиевым, который лично просматривал обвинительные статьи и приказывал печатать их в газете «Советтик Кыргызстан».

Правда, все это еще не предрешало судьбу самого «Манаса», и, чтобы вынести окончательный вердикт, бюро ЦК КП (б) Киргизии объявило о проведении специальной конференции в феврале — марте 1951 г. Однако в результате ожесточенной борьбы группировок в самом ЦК КП(б) Киргизии конференция была отложена вначале на осень 1951 г., затем на апрель 1952 г. 47

Тем временем 2 февраля 1952 г. в газете «Советская Киргизия» появилась статья члена ЦК КП(б) Киргизии историка из Киргизского университета Г. Нурова, направленная против книги «Великий поход», выпущенной в 1946 г. В принципе Нуров мало что прибавил к той критике, которая уже год как звучала в адрес других эпосов. Он обвинил Сагымбая Оразбакова в обслуживании запросов баев и манапов и одновременно в связях с «буржуазными националистами». С его точки зрения, «Великий поход» представлял в ложном свете историю взаимоотношений киргизов со своими соседями; в частности он доказывал, что киргизы и китайцы никогда не воевали друг с другом, зато обменивались полезными знаниями и технологией. Нуров находил в эпосе идеи, чуждые киргизскому народу, и полностью отрицал датировку, данную эпосу Бернштамом. Он настаивал на том, что героями эпоса являются ханы и религиозные фанатики, а сам эпос служил апологетикой панисламизма и джихада. Все это, на его взгляд, не давало права считать «Манас» киргизским народным эпосом (Нуров 1952а).

Вскоре нападки Нурова получили поддержку из Москвы, где 22 февраля 1952 г. Президиум АН СССР принял очередное постановление по поводу неудовлетворительного состояния дел в Киргизском филиале АН СССР. В частности, в нем говорилось, что историки Киргизии по-прежнему продолжали «идеализировать прошлое» и допускали «националистические ошибки». При этом «Великий поход» представлялся пропагандой панисламизма, национализма, авантюризма. Однако главную ответственность там возложили на двух известных ленинградских ученых, А. Н. Бернштама и С. М. Абрамзона, опубликовавших к тому времени немало фундаментальных работ по истории киргизского народа. Им бросали уже стандартные к тому времени обвинения в воспевании «феодально-байского эпоса» и восхвалении манапов (Ким 1952: 44-48). После этого Бернштам за «пантюркизм» лишился работы в ЛГУ.

Между тем единодушие в ЦК КП(б) Киргизии отсутствовало, и сторонники эпоса содействовали публикации в той же газете статей в его защиту. Весной 1952 г. в Киргизии сложилась беспрецедентная ситуация, когда издававшиеся ЦК КП(б) Киргизии газеты, русскоязычная «Советская Киргизия» и киргизоязычная «Кызыл Кыргызстан», предоставили свои страницы как защитникам, так и противникам эпоса. Поэтому трудно согласиться с утверждением А. Беннигсена о том, что эти газеты заняли диаметрально противоположные позиции — первая будто бы вела беспрестанную кампанию против эпоса, а вторая столь же безоговорочно его поддерживала. Столь же неверно, что все русскоязычные участники однозначно вступили в ряды его противников (Bennigsen 1975: 469-471). Участников дискуссии разделяла не этническая принадлежность, а отношение к советской идеологии.

Всего в 1952 г. на страницах газеты «Советская Киргизия» в поддержку эпоса высказались девять участников дискуссии, в том числе шесть киргизов, а против — трое. Защитники эпоса единодушно признали его народным, но отметили его многослойность и сложность его структуры, складывавшейся веками. Поэтому неудивительно, что в нем наравне действуют народные герои и эгоистичные себялюбивые властители. К народным особенностям защитники эпоса относили его идеи сплочения разрозненных киргизских племен в единую общность и призывы к самоотверженной борьбе с врагами и поработителями, что отвечало чаяниям народа. В то же время они признавали наличие в эпосе вредной «феодальной идеологии», включавшей агрессивность и религиозный фанатизм, и считали необходимым избавить эпос от этих поздних наслоений, способных подорвать советскую дружбу народов. Мало того, в угоду советской идеологии они готовы были пойти на переделку эпоса ради «восстановления первоначальной чистоты», и этим уже начал заниматься один из известных народных певцов-манасчи С. Каралаев (Шерстюк 1952; Токомбаев 1952; Доронян 1952; Богданова 1952а; Джакишев 1952; Юнусалиев 1952; Баялинов 1952; Садыкбеков 1952; Таштемиров 1952).

Большинство участников дискуссии не хотели видеть в эпосе прямое отражение исторических событий и подчеркивали, что эпос отражает прежде всего эмоции, моральные принципы и дух эпохи. В частности, возражение вызвала гипотеза Бернштама об отождествлении Манаса с Яглакар-ханом (Доронян 1952; Балтин 1952), однако при этом один из выступавших, докторант Института языкознания АН СССР Б. Юнусалиев, все же настаивал на том, что своим сложением «Манас» обязан воспоминаниям об эпохе первой киргизской государственности второй половины IX — начала X в., когда идея народного единства была весьма актуальной (Юнусалиев 1952).

Страсти в особенности накалились в отношении антикитайской направленности «Большого похода», что было явно не ко времени, — ведь в позднесталинскуто эпоху советско-китайская дружба считалась едва ли не стержнем советской внешней политики. Лишь преподаватель Киргизского государственного университета, литературовед И. Шерстюк, назвавший «Манас» «величайшей поэмой среди всех живых поэм мира», доказывал, что войны между китайцами и киргизами имели место в истории и могли сохранить след в памяти народа (Шерстюк 1952). Но другие участники дискуссии в один голос настаивали на том, что киргизы никогда не воевали с китайцами, зато они немало натерпелись от монголоязычных кара-китаев и ойратов (калмыков), и их мечты о победе над теми нашли отражение в эпосе (Доронян 1952; Богданова 1952а; Джакишев 1952; Юнусалиев 1952; Баялинов 1952; Садыкбеков 1952; Таштемиров 1952; Балтин 1952). Любопытно, что, по мнению оппонентов, воспоминания о кровавых войнах с калмыками и даже о «калмыцком иге» не могли повредить дружбе советских народов. В это время калмыки числились в списке «наказанных народов» и были депортированы в Сибирь; поэтому причисление их к врагам ни у кого недоумения не вызывало.

Взгляды Нурова нашли поддержку лишь у двух других членов ЦК КП(б) Киргизии — преподавателя основ марксизма-ленинизма Ошского пединститута В. Зимогляда и старшего преподавателя Киргизского государственного университета П. Балтина. Они призывали рассматривать эпос «Манас» с классовых позиций, не признавали его народным и видели в нем лишь прославление феодальной знати и националистические воспоминания о золотом веке киргизского народа (Зимогляд 1952; Балтин 1952). Балтин не верил в возможность очищения эпоса от «вредных наслоений» и видел в новом варианте, сочиняемом Каралаевым, продукт кабинетного творчества. Он даже призывал «нанести сокрушительный удар теории идейно-враждебных наслоений» и предупреждал о том, что использование отрывков из «Манаса» в их нынешнем виде в школьном преподавании прививает учащимся неприязнь к другим народам в духе панисламизма.

Между тем, как мы видели, у «Манаса» имелись и защитники. Немаловажно, что его поддержала общесоюзная «Литературная газета», опубликовавшая в конце мая 1952 г. статью М.И. Богдановой, реабилитировавшую эпос как подлинное выражение народных чаяний и отражение истории народа. Что же касается пантюркистских и панисламистских сюжетов, то они объявлялись наносными, от которых эпос следовало очистить (Богданова 1952б).

Наконец, 6-10 июня 1952 г. в помещении Киргизского филиала АН СССР состоялась долгожданная конференция, посвященная «Манасу», где сошлись в открытую его сторонники и противники (Научная конференция 1952). Несмотря на напряженную обстановку, отягощенную суровыми идеологическими кампаниями позднесталинского периода, большинством голосов эпос «Манас» был признан «народным», хотя и была подчеркнута его засоренность пантюркистскими и панисламистскими настроениями (Болжурова 1992: 122). Было принято решение очистить его от этих «чуждых элементов», провести сбор новых народных версий и создать сводный вариант эпоса «Манас», свободный от «вредных напластований».

Между тем работа конференции была организована так, что ей непосредственно предшествовал XI пленум ЦК КП(б) Киргизии, состоявшийся 3-4 июня 1952 г. и посвященный вопросам идеологической работы в республике. Все было рассчитано так, чтобы решения пленума оказали воздействие на участников конференции. На пленуме с докладом выступил первый секретарь ЦК КП(б) Киргизии И.Р. Раззаков (он занимал эту должность в 1950-1961 гг.), обрушившийся на историков и писателей республики за «антиисторический подход к освещению прошлого Киргизии, идеализацию феодально-родового прошлого, неправильную трактовку присоединения Киргизии к России» и прочие прегрешения. Его критика была направлена более всего против Бернштама, виновного в возвеличивании ханов, организаторов захватнических войн, среди которых фигурировал и злосчастный Яглакар-хан. Он также упрекал историков в нерасторопности и затягивании подготовки «Очерков по истории Киргизской ССР». В негативном плане упоминался и эпос «Манас», а его публикация в 1946 г. прямо называлась серьезной ошибкой. Писателям и литературоведам ставилась в вину идеализация «Манаса» и затушевывание его пантюркистских и панисламистских идей. В творчестве некоторых из защитников эпоса усматривались «националистические ошибки». И все же популярность и авторитет «Манаса» среди киргизов были настолько велики, что лишь двое из 23 выступивших в прениях по докладу Раззакова осмелились подвергнуть эпос критике (Раззаков 1952). В то же время в информационном сообщении о пленуме, помещенном в центральной газете «Правда», эпос «Манас» однозначно связывался с «реакционными идеями» (Лукин 1952б).

Более полно критика в адрес историков раскрывалась на страницах газеты «Советская Киргизия» уже известным нам Г. Нуровым. Потерпев поражение в дискуссии о «Манасе», он с удвоенной энергией набросился на опубликованные в годы войны работы Бернштама, где тот, рассчитывая пробудить в киргизах патриотизм, делал акцент на отпоре неприятелю и военных подвигах их далеких предков. Однако настала новая эпоха, снова потребовавшая классового подхода и укрепления дружбы народов; теперь войны с соседями, возглавлявшиеся представителями феодальной знати, однозначно воспринимались как агрессия, и их следовало клеймить позором. На это и сделал упор Нуров, обвиняя Бернштама в игнорировании марксистского анализа внутренних экономических факторов, пренебрежении классовой борьбой и возвеличивании киргизских манапов. Он не упустил возможности упрекнуть ученого в том, что тот объявлял борцами за свободу тех киргизских вождей, которые оказывали сопротивление русскому завоеванию Южной Сибири и Киргизии (Нуров 1952б). Ведь в эпоху позднего сталинизма такие действия раз и навсегда были объявлены реакционными (Tillett 1969). От Нурова доставалось и С. М. Абрамзону, якобы разжигавшему вражду между казахами и киргизами тем, что тот писал о войнах между ними в прошлом. Нуров доказывал, что названные им ученые допустили грубые идеологические ошибки, — а он не мог не знать, что такое обвинение могло кончиться для них весьма печально.

В дни работы пленума и накануне него в центральной и местной прессе публиковались статьи, обвинявшие некоторых защитников «Манаса» в аполитичности или даже национализме (см., напр.: Лукин 1952а; Керимджанова 1952). Одновременно критика в адрес киргизских ученых раздалась и в главном журнале АН СССР «Вестник Академии наук СССР». По словам автора статьи, киргизские историки не реагировали на сигналы из центра и не занимались критикой своих националистических ошибок. В особенности доставалось Бернштаму за прославление «жестоких деспотов и эксплуататоров», объявление захватнических войн «освободительными движениями», неверное отождествление Манаса с Яглакар-ханом, игнорирование классовой борьбы в средневековом киргизском обществе и, наконец, оправдание антирусских выступлений киргизов и преувеличение мотива «колониального господства» (Ким 1952: 44-46). Другой мишенью критика был ленинградский этнограф С. М. Абрамзон, который, по словам критика, внес путаницу в решение вопроса о присоединении Киргизии к России и не заметил прогрессивных моментов в развитии киргизской культуры в советское время (Ким 1952: 47-48). Наконец, ученые, включая и вышеназванных, обвинялись в превратном толковании «Великого похода» и игнорировании его духа панисламизма и национализма. Автор статьи откровенно выражал сомнения в народности эпоса «Манас» (Ким 1952: 49).

К своей чести, участники научной конференции, как мы видели, не поддались давлению и приняли резолюцию, реабилитирующую «Манас» как народный эпос. Тем не менее 27 июня 1952 г. бюро ЦК КП(б) Киргизии связало эпос с феодально-клерикальной идеологией, а его полученные от сказителей версии признало проникнутыми духом пантюркизма и панисламизма, чуждыми народу. А писатели и литературоведы были обвинены в идеализации прошлого. Было принято решение об изъятии всех вышедших ранее изданий «Манаса» как «антинародных» (Акаев 2002: 407-408; Байджиев 2004). Раззаков повторил все это в своем выступлении на XI съезде КП(б) Киргизии 20 сентября 1952 г. А 1 августа решение бюро ЦК КП(б) Киргизии было одобрено Президиумом Академии наук СССР (Об изучении эпоса 1952; см. также: Советская Киргизия, 1952, 5 августа: с. 1).

Теперь киргизские историки и писатели подверглись проработке — историки на собрании парторганизации Киргизского ФАН (Развивать 1952), а писатели — на собрании парторганизации Союза советских писателей Киргизии, посвященном итогам XI пленума ЦК КП(б) Киргизии (Создавать 1952). Здесь они, и прежде всего известный киргизский поэт А. Токомбаев, член ЦК КП(б) Киргизии и один из бесстрашных защитников эпоса «Манас», были снова обвинены в «грубых националистических ошибках», включая пантюркизм. При этом, как сообщает М. Байджиев, ответственные партийные работники, ранее поддерживавшие публикацию «Манаса», поручали подписывать обвинительные решения своим заместителям. Примечательно, что даже после смерти Сталина, во время хрущевской оттепели особая комиссия МГБ, созданная для анализа трудов репрессированных литераторов в 1955 г., повторила прежние заключения. А испытавшие гонения литераторы, несмотря на реабилитацию, подвергались травле вплоть до конца 1960-х гг. (Байджиев 2004). Позднее киргизские авторы объясняли все эти гонения завистью, местью, обидой, невежеством или конъюнктурными соображениями коллег и чиновников (Байджиев 2004). Все это, разумеется, имело место. Однако синхронное нападение на народные эпосы требует иного объяснения.

Окончание дискуссии о «Манасе» в Киргизии не сняло с повестки дня вопрос о состоянии дел в исторической науке и о преподавании истории в школе. В связи с нескончаемыми идеологическими баталиями издание обобщающего труда по истории Киргизии безнадежно затягивалось, и власти торопили историков. В начале июля 1952 г. газета «Советская Киргизия» обвинила Институт языкознания, литературы и истории, а также Министерство просвещения Киргизии в том, что результаты интереснейших археологических и этнографических исследований 1929-1950 гг. все еще не стали достоянием широкой общественности, а история Киргизии остается вне школьной программы. Автор признавал большое идеологическое значение курса истории и предлагал ввести историю Киргизии в курс истории СССР для старших классов, а не выделять ее в отдельный курс, что, по его мнению, оторвало бы киргизскую историю от истории остальных народов СССР и способствовало бы росту национализма (Мусин 1952). На собрании парторганизации Киргизского ФАН отмечалось, что, если в 1943-1944 гг. сотрудники ИЯЛИ опубликовали 78 а. л., то в 1949-1951 гг. из стен этого института не вышло вообще ни одной публикации. Кроме того, подчеркивалось, что из 165 его сотрудников только 25 были киргизами. Все это было признано нетерпимым и требовало немедленных изменений (Развивать 1952).

***

Пафос всей описанной «эпической кампании» был связан с тем, что в новых условиях Сталину была остро необходима яркая демонстрация расцвета «советских наций» и «дружбы советских народов» как результат побед строительства социализма в отдельно взятой стране. Этой пропагандой он хотел привлечь на сторону Советского Союза народы не только Восточной Европы, но и стран Азии и Африки, противопоставив советский опыт «шовинистической национальной политике», которую якобы проводили страны Запада. Обо всем этом накануне празднования 34-й годовщины Октябрьской революции стране поведал Багиров (Багиров 19516). Одновременно с его выступлением в том же номере «Правды» наглядно показывалось, какого рода фольклор вызывал подлинный энтузиазм у партийных руководителей. Речь шла о достижениях Института этнографии АН СССР по сбору и изучению народного фольклора, созданного за годы советской власти где воспевались герои Гражданской войны, отражалась «красота и радость новой жизни», подчеркивалась «братская дружба советских народов», рисовался пафос великих строек и борьбы за мир. Упоминалось также, что в советском фольклоре выражалась безмерная любовь советского народа к «великому» Сталину (Народное творчество 1951). Ясно, что в сравнении с таким советским фольклором народные эпосы выглядели блекло и подозрительно.

Но были и другие причины. Если к середине 1930-х гг. было решено, что с эксплуататорскими классами в СССР покончено, и ставилась задача ковать единство советского народа, то присоединение новых западных территорий вновь вернуло на повестку дня идею классовой борьбы и противостояния «буржуазной идеологии». Это было тем более актуально, что вспыхнувший в годы войны патриотизм дал толчок росту этнического самосознания и пробуждению национальных чувств в республиках. В то же время, с одной стороны, неразвитость во многих республиках исторической традиции, а с другой, подавление религии сделали фольклор едва ли не единственным ценным духовным наследием, к которому могли апеллировать этнические чувства. Но как классовый фактор, так и этнонациональная идея раскалывали общество и мешали выковывать советское единство. Кроме того, чересчур большое внимание к дореволюционному прошлому, о котором повествовала фольклорная традиция, отвлекало советских людей от того, что власти пытались выдать за великие победы и свершения социализма. Фольклор портил картину светлого будущего, увлекая героями «великого прошлого», которые казались тем более соблазнительными, что люди хорошо помнили о недавних лишениях, вызванных коллективизацией, депортациями, репрессиями и экономическими невзгодами, не говоря уже о бедствиях военной поры. Все это власти не могли простить фольклору. Отсюда и кампания гонений на эпосы.

Итоги кампании были 1 июля 1952 г. подведены передовицей в «Литературной газете», основной пафос которой основывался на решениях конференции по «Манасу», признанных хорошим примером для подражания. Ссылаясь на Сталина, анонимный автор признавал большую ценность эпосов и настаивал на необходимости их изучения. Однако он одновременно отмечал наличие в народных эпосах «чуждых напластований», введенных туда феодальной знатью, духовенством и буржуазными националистами. От таких «напластований» следовало бескомпромиссно отказываться, как это сделали киргизские ученые. Автор вполне одобрял их решимость создать сводную версию «Манаса», свободную от «засорений» и «искажений», и призывал всех следовать этому примеру. В то же время он сокрушался по поводу того, что в ряде других республик, например в Узбекистане, дело не довели до конца. «Деде Коркут» он продолжал называть «националистическим измышлением» (Глубже изучать 1952).

В целом кампании 1951-1952 гг. против народных эпосов имели высокую цену, и к осуждению народных эпосов привлекались представители местной интеллигенции (см., напр.: Хасанов 2000: 172). Расправа с эпосами была сильным ударом по этническому самосознанию многих нерусских народов, попыткой подорвать жизнеспособность их культур (об этом см.: Tillett 1969: 158-159; Bennigsen 1975; Simon 1991: 206-207). Кроме того, это было попыткой лишить местную интеллигенцию самостоятельности мышления, привести ее к повиновению и поставить на службу власти с ее державной идеей (Гуревич 1992: 140). Только смерть Сталина и XX съезд КПСС положили конец гонениям на народные эпосы, и решительный поворот в их оценке произошел в 1956 г. Тогда для их реабилитации при АН СССР под руководством известного специалиста по фольклору В. И. Чичерова была создана Координационная комиссия по эпосу народов СССР (Эпическое произведение 1956). Летом 1956 г. авторитетная «Литературная газета» выступила против «нигилистов-вульгаризаторов» и «псевдо-ученых», несправедливо осуждавших эпосы. Эпосы были названы «незаслуженно забытым богатством». Вновь была подчеркнута большая роль творчества народных сказителей, заслуживающего серьезного научного изучения (Никитич и др. 1956).

Первым был реабилитирован узбекский эпос «Алпамыш». Это произошло на конференции, устроенной Институтом мировой литературы АН СССР и Институтом языка и литературы АН УзбССР в Ташкенте 20-25 сентября 1956 г. (Совещание 1956). К участию в ней были привлечены ученые из всех среднеазиатских республик, а также Азербайджана, Грузии, Татарстана, Башкирии, Северной Осетии, Хакасии и с Алтая. Тем самым давалось понять, что эпоха гонений на народные эпосы прошла, и они снова признаны бесценным культурным наследием. Теперь узбекский народ мог опять без всяких оговорок гордиться своим эпосом, объявленным образцом гуманизма и свободомыслия, любви к родине и справедливого гнева в адрес захватчиков и поработителей, примером дружбы и сотрудничества соседних народов. Правда, признавалось, что в эпосе имеются и напластования, связанные с чуждым влиянием господствующих классов, но теперь объявлялось, что это не затрагивало идейных основ эпоса, сохранивших связь с народом (Азимов и др. 1956; Эпическое произведение 1956). В октябре 1956 г. реабилитация народных эпосов была санкционирована властями Узбекистана. Одновременно был реабилитирован и каракалпакский народный эпос, провозглашенный «сокровищницей народной мудрости» (Сагитов 1956). Выступая на пленуме ЦК Компартии Узбекистана, его лидер Н. А. Мухитдинов, обвинив «карьеристов» и «критиканов» в выступлениях против эпосов, призвал к внимательному изучению фольклора, назвав его «жемчужинами народной поэзии» (Мухитдинов 1956: 4-5).

***

Лишь в 1956 г. было заявлено, что народный эпос имеет огромное воспитательное значение — учит мужеству, стойкости, бескомпромиссной борьбе с врагами и беззаветной любви к родине (Эпическое произведение 1956). «Правда Востока» призывала узбеков ценить свое культурное наследие и утверждала, что именно за это всегда выступала коммунистическая партия. Статья Абдунабиева и Степанова была признана «глубоко ошибочной», гонение на эпосы было объявлено «вкусовщиной» и результатом «неверных трактовок», рецидивом «вульгарно-социологического подхода к литературному наследию» (Азимов и др. 1956; Эпическое произведение 1956; Султанов 1956; Захидов 1956).

<…> В июне 1957 г. состоялась I Всесоюзная конференция востоковедов, где В. М. Жирмунский сделал доклад об изучении героических эпосов народов СССР. Этим была окончательно поставлена точка в истории гонений на них (Липкин 1995: 151). Впрочем, на этом злоключения эпосов не закончились, и их новые издания неизбежно подвергались редакционной цензуре. Например, подготовленное в ИМЛИ новое издание рукописи «Манаса» было, по словам его редактора В. Садура, «лишено религиозного содержания» (Малашенко 1998: 152-153). Окончательная реабилитация эпоса «Манас» произошла лишь в независимом Кыргызстане, где в 1995 г. прошли торжества, посвященные его тысячелетнему юбилею (Акаев 2002: 409).

Сноски:

45 Поэтому трудно согласиться с А. Беннигсеном, будто кампания началась с выступлений центральных газет «Правда» и «Литературная газета». См.: (Bennigsen 1975: 465).

46 О Климовиче см.: (Липкин 1995: 146-147).

47 Подробно о злоключениях эпоса «Манас» и его исследователей см.: (Липкин 1989; Болжурова 1992; Липкин 1995: 125-147; Байджиев 2004; Жирков 2012).

19.07.2026

↑