Фрагмент из книги Виктора Шнирельмана «В погоне за предками : Этногенез и политика».
В Узбекистане во второй половине 1920-х гг. резкой критике и гонениям подвергались те политические деятели и представители интеллигенции, кто выступал в защиту чагатайского языка и против перехода на латиницу. В 1929 г. был устроен показательный процесс высших руководителей судебных органов Узбекистана («дело С. Касымова»), которых обвинили в сочувствии пантюркизму и панисламизму (Хасанов 2000: 70-71, 73-74, 79-80, 127). Репрессиям подверглись и русские ученые (историки, археологи, этнографы), занимавшиеся прошлым среднеазиатского региона, — их тоже обвиняли в «буржуазном национализме». Причем на первых порах, еще в 1918-1920 гг., главными жертвами террора стали именно русские ученые, а десять-пятнадцать лет спустя начались нападки на академика В. В. Бартольда и его школу (Ишанходжаева 2011: 130-131, 141-142, 153-154).
В 1931 г. за «контрреволюционную деятельность» были арестованы, а затем высланы из Узбекистана 11 лучших специалистов-востоковедов из Среднеазиатского государственного университета, что нанесло ощутимый удар ташкентской востоковедческой школе (Горшенина 2000: 73-74, 107; Ишанходжаева 2011: 144-146). В свою очередь узбекские интеллектуалы обвинялись в протаскивании идей джадидизма, пантюркизма и панисламизма, причем поношениям подверглись и некоторые видные общественные деятели Туркреспублики, выступавшие против великодержавного шовинизма (Ишанходжаева 2011: 143-144). Выдающийся узбекский историк, первый заведующий кафедрой истории Средней Азии, созданной в сентябре 1935 г. в Узбекском государственном университете в Самарканде, П. М. Салиев стал объектом травли еще в 1929-1931 гг., когда ему припомнили участие в создании Туркестанской автономии и обвинили в распространении «контрреволюционных националистических идей» (Германов 2002: 45-48; Германов 2014: 144-146).
В 1930-х гг. кампании против национальной интеллигенции (учителей, писателей, ученых) проходили в Узбекистане с завидным постоянством, достигнув кульминации в 1937-1938 гг. (Ишанходжаева 2011: 147-162; Халид 2022: 542-554). В это время деятелей народного образования обвинили в том, что они будто бы стремились «оторвать узбекский народ от передового носителя социалистической культуры — великого русского народа, отравить молодежь ядом национализма». В годы Большого террора в республике были арестованы более 41 тыс. чел., около 7 тыс. из них были расстреляны. Среди них были историки, филологи, литераторы (Хасанов 2000: 126-131, 171).
В Киргизии репрессии начались в 1933 г., когда серьезные провалы в экономической политике было решено списать на «врагов народа». В феврале 1933 г. VI Объединенный пленум Киргизского обкома поддержал пришедший в январе призыв из Москвы к борьбе с националистами и уклонистами. Это положило начало кампании, сопровождавшейся ложными доносами и фабрикациями мифических заговоров. Весной 1933 г. в Киргизии было расстреляно не менее 100 человек. В числе прочих были задержаны 23 киргизских оппозиционера, планировавших создать Социал-Туранскую партию (СТП) с тем, чтобы бороться за учреждение независимого федеративного социалистического государства, которое бы объединило всех тюрков СССР. Арестованные были признаны националистами и контрреволюционерами. В 1934 г. один из них был расстрелян, другие получили различные сроки исправительно-трудовых лагерей (Плоских 1993: 12-13, 21-51). В 1937 г. в Киргизии развернулась новая отчаянная борьба с «буржуазными националистами», повлекшая за собой массовые репрессии. Тогда было арестовано практически все партийное и государственное руководство республики, которое, кроме всего прочего, обвинялось в заговоре СТП (Овчаров 1937; Ходаков 1937; Плоских 1993: 60-84). Орудием заговорщиков некоторые чересчур бдительные чиновники называли эпос «Манас», в подготовке издания которого участвовали некоторые из арестованных (Плоских 1993: 67, 76; Липкин 1995: 129). В 1937-1938 гг. репрессиям в Киргизии подверглись не менее 20 тыс. чел.
По Казахстану прокатились два вала репрессий — в 1928-1932 и в 1937— 1938 гг., результатом чего стало истребление почти всей местной политической и интеллектуальной элиты, среди которой было немало бывших алаш-ордынцев (Абдакимов 2002: 249-251, 287-293; Койгелдиев 2009: 340-349; Сарсенбаев 2015: 76-78; Киндлер 2017: 320-326; Камерон 2020: 114-115, 143). В те годы многие ученые, призывавшие к осторожности при переводе кочевников на оседлость, подверглись поношениям (Зверяков 1932: 34-51; Тогжанов 1932), и часть из них пострадала от репрессий (Синицын 2019: 89). При этом по делу СТП следователи даже пытались привлечь известного казахского писателя М. Ауэзова (Плоских 1993: 73). А в 1932-1933 гг. на Казахстан обрушился страшный голод, фактически спровоцированный недальновидной сталинской коллективизацией в этом регионе и приведший к гибели до одной трети всего местного населения (Койгелдиев 2009: 240-250; Абылхожин и др. 2019: 50-84; Киндлер 2017: 226-255; Синицын 2019: 98—125; Камерон 2020: 245-285; Акимбеков 2021; Ашаршылык 2021). Заключительным аккордом массовых репрессий в Казахстане стал суд над алашордынцами Приишимья в 1940-1942 гг. (Койгелдиев 2009: 17-77).
25.06.2026
↑