Фрагмент из книги Виктора Шнирельмана «В погоне за предками : Этногенез и политика».

В ноябре 1918 г. в Ташкенте был создан Туркестанский восточный институт, призванный готовить нужных советской власти специалистов по истории и языкам народов Средней Азии и зарубежного Востока (Пикулин 1956). Если в имперский период едва ли не главной политической проблемой русского востоковедения считалась опиравшаяся на историческую традицию демаркация границ в соответствии с разделом региона на сферы влияния между Россией и Британской империей и легитимация русского присутствия в Средней Азии, в том числе путем апелляции к общему «арийскому прошлому» (Смирнов 2011: 322-331), то в советское время первостепенной задачей стало национальное размежевание с учетом культурно-языковых параметров.

В те годы в тюркской среде были популярны теории, питавшие идеи пантюркизма, — речь шла о близком родстве тюркских народов, состоявших из одних и тех же родовых подразделений, а также о значительной древности тюркской культуры в евразийском степном поясе. Об этом говорил М. Тынышпаев, бывший депутат Государственной думы, затем — комиссар Временного правительства по Семиреченской области и одновременно руководитель националистической алаш-ордынской организации в Семиречье и, наконец, первый глава (премьер-министр) Туркестанской автономии, созданной 27 ноября 1917 г. и разогнанной большевиками в феврале 1918 г. Он развивал эти идеи в своих лекциях, прочитанных в Туркестанском отделении Русского географического общества в 1924-1925 гг., т.е. в те годы, когда Туркестан представлялся еще единым очагом обитания тюркских народов и не был окончательно разделен на отдельные республики. Общетюркской идентичности способствовали и первые декреты советской власти, скажем, постановление Совнаркома Туркестана от 23 августа 1918 г., вводившего в республике некий единый государственный «тюркский» язык (наряду с русским). В постановлении этот язык объявлялся «удобопонятным для всех тюркских народностей Туркестанской республики» (Хасанов 2000: 68-69). В начале 1920-х гг. становлению общетюркской идентичности способствовала позиция лидера Туркестана Т. Рыскулова, о которой говорилось выше. Правда, Рыскулов признавал, что казахская нация начала складываться лишь в годы советской власти (Устинов 1996: 376).

Тынышпаев разделял идею о сложении тюркского ядра на Алтае, откуда тюрки рано начали расселяться по степи. По его мнению, они могли прийти в Европу еще в V в. до н. э. и встречались среди скифских племен. В раннем средневековье из-за постоянных передвижений и смешений тюркская масса в ареале всего степного пояса оставалась нерасчлененной, и каких-либо этнографических различий там не наблюдалось. Соседнее население с ранних пор называло тюрков «казаками», или «киргизами», или «киргиз-кайсаками». Следовательно, утверждал Тынышпаев, казаки были очень древним тюркским населением степей и нельзя начинать их историю только с XV в., как это было принято в русской историографии (см., напр.: Харузин 1895). Он настаивал на том, что казаками называлось все население Золотой Орды от Крыма и Кавказа до Сибири. Этот термин Тынышпаев сближал с летописным названием «косоги» и на этом основании причислял к тюркам даже северокавказских черкесов (адыгов)17. Позднее в процессе упадка и дробления Золотой Орды стали возникать отдельные ханства, послужившие основой для формирования обособленных народов: казахов, узбеков, ногайцев и пр. Однако среди этих народов встречались одни и те же родовые подразделения — уйсуны, канглы, кереи, найман, конрат, кыпчак и др. При этом термин «казаки» был исходным, а такие названия, как «узбеки», «ногаи», — производными: они возникли от имен ряда великих ханов и вначале имели не этническое, а территориально-политическое значение (Тынышпаев 1925).

Примечательно, что в своих лекциях Тынышпаев сделал акцент именно на этнической истории; история различных местных политических образований его волновала много меньше. Поэтому его концепция идеально соответствовала идеям пантюркизма, популярным в те годы среди части национал-коммунистов (см., напр.: Диманштейн 1929: 134; об этом см.: Масов 1991) и, в особенности, в среде тюркских политических эмигрантов за рубежом (см., напр.: Velidi Togan 1990: 84; Исхаки 1993). Вместе с тем благодаря широкому инклюзивному названию «казаки», распространявшемуся Тынышпаевым на все тюркское население, казахи в его построениях выступали как бы в роли «старшего брата».

В 1930 г. Тынышпаев был арестован и отправлен в ссылку, а его концепция подверглась суровой критике за идеализацию далеких предков, их возвеличивание и непомерное расширение этнической территории казахов. Все это было расценено как национализм, несовместимый с марксистскими идеями (Асфендиаров 1933: 33; Асфендиаров 1935: 15, 20, 78—80; см. также: Масанов 1966: 297-298). Вместе с тем, обсуждая книгу Тынышпаева, один из крупнейших советских чиновников первой половины 1920-х гг., директор учебного Института востоковедения им. Н. Н. Нариманова при ЦИК СССР в Москве в 1927-1928 гг., а позднее зам. председателя Казахстанского филиала АН СССР в 1933-1937 гг. С. Д. Асфендиаров подробнейшим образом излагал его концепцию, ограничив свою критику лишь рядом самых общих замечаний (Асфендиаров 1933)18. И у читателя создавалось впечатление, что Асфендиаров не без сочувствия воспроизводил идеи Тынышпаева.

Правда, в своих собственных работах по истории казахов Асфендиаров исходил из марристско-марксистской концепции, захватившей воображение молодых советских исследователей начала 1930-х гг. Критикуя как буржуазных авторов, так и австро-марксистов, Асфендиаров был убежден в том, что в социалистическом обществе места для наций не будет, так как пролетариат создаст интернациональную культуру. Следуя марксистскому тезису о том, что нация являлась историческим феноменом, он с воодушевлением принимал концепцию Марра о безнациональном состоянии первобытных человеческих коллективов, переживавших бесконечный диалектический процесс распадов и слияний. Именно с этих позиций он критиковал расистские и этнонационалистические взгляды на происхождение наций в частности в Средней Азии (Асфендиаров 1928; Асфендиаров 1935: 6, 14- 15, 19, 75, 78-80, 89). Ведь ему было ясно, что «народ — это понятие не биологическое, а социальное» (Асфендиаров 1935: 22).

Сам он пытался показать, что казахский и другие тюркские народы Средней Азии сложились лишь после монгольского нашествия, что они стали результатом многочисленных переселений, перегруппировок и смешений родовых и племенных групп разного этнического происхождения. Поэтому в составе разных тюркских народов можно обнаружить родовые группы с одними и теми же названиями, что в свое время дало Тынышпаеву повод говорить о некоем едином тюркском народе. Асфендиаров же был не склонен включать в историю народа историю его отдельных родовых компонентов. В этногенезе народов Средней Азии он видел длительный процесс оседания отдельных групп тюркоязычных кочевников и их смешения с ираноязычными аборигенами. По его схеме, этническая идентичность возникает из противопоставления оседлого населения кочевникам, т.е. фактически она основывалась прежде всего на образе жизни и роде занятий. Однако в процессе оседания она включила и территориальный компонент, а затем — нарастающие культурные и языковые различия (Асфендиаров 1935: 76-77). По мнению ученого, большую роль в консолидации кочевых племен в казахский народ сыграли внешние факторы, замкнувшие кочевые роды и племена на территории Казахстана. К этому привели экспансия Московского царства, присоединившего к себе Сибирь, оседание узбеков и слияние их с местным оседлым населением Туркестана, образование среднеазиатских ханств, нашествие ойротов и захват Китаем Восточного Туркестана. Асфендиаров датировал окончание формирования казахского народа и начало его собственной истории рубежом XVI-XVII вв. (Асфендиаров 1935: 78-86). Однако его обращение к истории ойротского нашествия и китайской колонизации раздвигало рамки этого процесса до XVIII в. Мало того, Асфендиаров указывал, что «консолидация казахской нации завершается только в настоящее время» (Асфендиаров 1935: 78). Существенно, что, ассоциируя свою позицию с интернационализмом, он не желал давать приоритет ни одному из современных родственных тюркских народов Средней Азии. Поэтому он настаивал на том, что для периода XV-XVI вв. следовало говорить не о конкретных народах, а о смешанных кочевых общностях — ногайско-казахской, узбекско-казахской и пр. (Асфендиаров 1935: 81).

Вместе с тем, черпая фактический материал главным образом из фундаментальной работы Грумм-Гржимайло (Грумм-Гржимайло 1926), Асфендиаров не избежал большого влияния взглядов этого автора (в частности, он заимствовал у него историческую периодизацию, включая названия отдельных эпох). Поэтому, вопреки своим теоретическим установкам, он рисовал исконных тюрков единым народом, сформировавшимся в верховьях р. Енисея и соседних районах (Асфендиаров 1935: 23), расселившимся позднее по обширным территориям и, в конечном счете, распавшимся на отдельные народности, включившие в себя отдельные группы местного населения.

Это вызвало возражения со стороны уже Т. Рыскулова, обратившего внимание на то, что в принципе нарисованная Асфендиаровым схема этногенеза мало чем отличается от построений пантюркистов. Рыскулова не устраивала и поздняя дата возникновения казахского народа (XVI в.), вытекавшая из концепции Асфендиарова. Сам он предпочитал датировать этот рубеж XV в. и, даже более того, настаивал на том, что Асфендиарову не следовало игнорировать историю отдельных племен, позднее вошедших в состав казахов (Рыскулов 1936: 64-65). Но ведь эти претензии сурового рецензента кардинально расходились с методологией автора и воскрешали подход Тынышпаева! Резкие выпады со стороны Рыскулова объяснялись, разумеется, и личными мотивами — ведь в своей книге Асфендиаров оспаривал его взгляды на социальное устройство казахов и даже обвинил его в немарксистском подходе к объяснению событий 1916 г. в Казахстане (Асфендиаров 1935: 97-100, 242). Поэтому и Рыскулов не избежал соблазна упрекнуть того в «протаскивании троцкистско-националистической контрабанды» и неверной трактовке революционных событий 1917-1918 гг. (Рыскулов 1936: 67), что в тех условиях грозило Асфендиарову самыми серьезными последствиями. Как бы то ни было, коренные расхождения между двумя видными казахскими общественными деятелями показывали, что марристско-марксистская схема оказывалась неспособной перебороть националистические чувства, возникавшие у местных интеллектуалов при обсуждении истории своего народа.

На состоявшейся в Самарканде в 1936 г. конференции историков Асфендиаров со своими сторонниками открыто выступил против проекта написания единой региональной истории Средней Азии (Tillett 1969: 43). Все это не осталось незамеченным (см. примечания редакции в: Асфендиаров 1933: 29), и в период Большого террора Асфендиаров сам был обвинен в национализме и погиб в 1939 г. (Сулейменов 1959; Масанов 1966: 306; Ашнин, Алпатов 1998б: 128). Та же участь постигла и его бескомпромиссного оппонента.

Популярность пантюркизма в Средней Азии в начале 1920-х гг. создала почву для тюркско-таджикского спора о происхождении таджиков. Ведь тогда в Средней Азии местами сохранялось прежнее этническое деление на сартов, оседлоземледельческое и торговое двуязычное население оазисов, и узбеков, ассоциировавших себя с кочевым миром. Однако в ходе национального размежевания, особенно в результате переписи 1926 г., сарты были записаны узбеками (Ошанин 1926: 131-132). Тюркские лидеры, вдохновленные идеей общетюркского единства, объявляли сартов исконными тюрками, которые будто бы сменили язык и стали ираноязычными под влиянием, шедшим с земледельческого юга. В 1920-е гг. о происхождении сартов от узбеков много писали узбекские газеты. В этом людей убеждали и местные партийные лидеры. В своих лекциях Асфендиаров учил студентов, что сарты происходили от бывших тюркских кочевников осевших, смешавшихся с таджиками и ставших профессиональными торговцами (Асфендиаров 1935: 76). Тогда эти идеи оказывали воздействие на молодую таджикскую интеллигенцию, среди которой возникла даже тенденция отождествлять себя с тюрками (об этом см.: Джаббаров 1929). На самом деле узбекские власти лишь пытались административными мерами усилить тенденцию тюркизации местного ираноязычного в прошлом населения, происходившей в Средней Азии веками (Ошанин 1926: 133—135; Critchlow 1991: 11 ff.).

Все это не могло не вызывать тревоги у таджикских лидеров, считавших сартов таджиками. И для противодействия тюркским концепциям в 1925 г. было создано Общество для изучения Таджикистана и иранских народностей за его пределами (Шагалов 1966). Таджикские активисты апеллировали к древней дотюркской истории Туркестана, когда там жили ираноязычные кочевники, а также к античным и раннесредневековым государствам, центрам ираноязычной культуры, таким как Парфия, Бактрия, Согд, Хорезм, государство Саманидов. Приходилось доказывать, что таджики являлись коренными обитателями Средней Азии, создателями богатой многовековой литературной традиции, наследниками древней государственности и имеют все права на свою особую национальную жизнь. Причем в продолжение дореволюционной традиции, уходящей корнями к 1870-м гг. (Лунин 1958: 52-55; Шнирельман 2015, т. 1: 109-117; Таджики 2018; Горшенина 2019: 63, 68-71), древнее домусульманское население Средней Азии иной раз представлялось «арийцами» (Бартольд 1896; Семенов А. 1925; Поливанов 1926; Туманович 1926; Крапивин 1998). Таджики безоговорочно причислялись к иранцам, а иногда даже отождествлялись с персами (Павлов 1910: 6-7).

Росту таджикского самосознания способствовало образование в 1924 г. Таджикской АССР, существование которой сильно контрастировало с политикой этноцида таджиков, проводимой властями Узбекистана (Мухитдинов 1928; Масов 1991: 63, 82, 174-189). Правда, при этом замалчивалось, что древнее дотюркское население Средней Азии говорило на языках восточноиранской группы, тогда как язык современных таджиков относится к западноиранской.

Вместе с тем вековой процесс тюркизации древнего ираноязычного населения Средней Азии действительно имел место (Таджики 2018: 88, 170, 305; Ошанин 1925; Ошанин 1926; Ошанин 1928; Ошанин 1947). И эти этнические смешения самым причудливым образом отразились в языках, культуре и физическом облике местного населения. Тем самым сложились условия для манипуляции такого рода научными данными для выдвижения тех или иных политизированных версий этногенеза. Например, весной 1917 г. один из лидеров джадидов, бухарец А. Фитрат, историк и поэт, ранее писавший по-персидски, в своих мечтах о свободе и прогрессе апеллировал к «Великому Турану» как прародине тюрков и вспоминал об историческом величии, которое сперва символизировалось для него такими именами, как Чингисхан, Тимур, Огуз-хан и Аттила. Таким образом, родину он ассоциировал с территорией и славной историей, а не с этничностью. Его примеру тогда следовали и другие джадиды, включая некоторых татар, башкир и азербайджанцев, мечтавших о единой автономии для тюркских народов. Причем после некоторых колебаний символом нации для них стал Тимур (Халид 2022: 112-117).

Иной взгляд демонстрировал Ф. Ходжаев, который апеллировал к истории, утверждая, что государство Тимура было национальным государством узбеков, но позднее былое единство «узбекского народа» было подорвано неблагоприятными событиями последующих столетий (Халид 2022: 401). Тем самым исторический фактор получил политический смысл. Прошлое обрело высокую ценность, и одним из тех, кто занялся в 1920-х гг. созданием версии узбекского прошлого, стал Фитрат. Причем местная узбекская история начиналась для него с появления тюрков, т. е. задолго до прихода кочевых узбеков (Халид 2022: 412).

В начале 1920-х гг. в Туркестане и Бухаре многие были увлечены прошлым, причем это в немалой степени вызывалось восхищением Османской империей. И в первом туркестанском букваре прославлялись именно те исторические герои, которых назвал Фитрат. В те годы он основал Историко-археологическое общество, призванное охранять и пропагандировать культурное наследие. Энтузиасты-джадиды начали собирать народные эпосы и изучать народную музыку (Халид 2022: 283, 429). Тюркская идея повлияла и на отношение к языку, который подвергся чистке: тот же Фитрат с энтузиазмом освобождал его от персидско-арабских заимствований и ставил вопрос о реформе письменности (Халид 2022: 284-291). В свою очередь С. Айни представлял таджиков «великим народам», испокон веков жившим в Средней Азии и происходившим от «арийского корня», причем он отличал их от иранцев. В его работах таджики представали носителями высокой культуры, позволявшей им успешно ассимилировать всех своих завоевателей, включая Тимура (цит. по: Халид 2022: 448-450).

В имперский период российские востоковеды занимались сбором исторических материалов и задачи полноценного изучения истории местных народов перед собой не ставили. Объединявший их основные силы Ташкентский кружок любителей археологии ограничивал свои цели фиксацией, сохранением и исследованием памятников старины, включая археологические раскопки (Лунин 1958: 42), тогда как основанное в 1901 г. в Ташкенте отделение Общества востоковедения должно было заниматься исключительно продвижением русской культуры и языка (Лунин 1958: 48). Одним из немногих, кто испытывал интерес к написанию всеохватывающей истории Средней Азии, был В. В. Бартольд (Лунин 1958: 52-53, 211-212). Именно на него и некоторых его коллег, писавших уже в 1920-е гг., и ориентировался Айни. Однако в те годы прошлое находило себе место лишь в работах узбекских писателей и поэтов. Оно подавалось в антиколониальном духе, и большое место в нем занимал ислам. К концу 1920-х гг. такой взгляд на прошлое был уже неприемлем. Иную версию местной истории предлагали русские востоковеды. Она-то и использовалась таджикскими политиками в их требованиях политической и территориальной реабилитации Таджикистана, хотя не все из этих требований нашли поддержку Москвы (Халид 2022: 528-532).

В начале XX в. академик В. В. Бартольд детально разработал концепцию, по которой в раннем железном веке население Средней Азии (согдийцы и хорезмийцы) было представлено иранцами — потомками степных кочевников, в течение веков продвигавшихся с северо-востока на юго-запад. Затем со II в. до н. э. регион подвергался новым нашествиям кочевников, начало которым положили хунну/гунны. По словам Бартольда, если хунну были тюркоязычны, то многие другие группы конца I тыс. до н. э. — начала I тыс. н. э. (усуни, юэчжи, кушаны и пр.) по языку принадлежали к иранцам. Резкие изменения наступили в VI в. с появлением могущественной тюркской империи, когда значительная часть Средней Азии была занята тюрками (Бартольд 1896; Бартольд 1925; Бартольд 1927: 1-10; Бартольд 1928; также см.: Шишов 1910). Наиболее культурным народом региона в раннем средневековье Бартольд считал согдийцев как успешных торговцев, строителей городов и носителей древнейшей местной письменности. Их важнейшим экономическим и культурным центром он называл Самарканд (Бартольд 1927: 12, 18-19). Но в мусульманский период тюрки проникали в Среднюю Азию все глубже, пока не захватили там политическую власть, что произошло в конце X в. при Караханидах (Бартольд 1927: 75). При этом тюркская знать попала под влияние местной культуры, и при ханском дворе господствовала персидская поэзия, причем сами тюркские властители нередко упражнялись в персидском стихосложении. Никаких попыток создать литературу на тюркском языке в домонгольский период не наблюдалось (Бартольд 1927: 83).

Представляют интерес и размышления Бартольда о происхождении терминов «таджик» и «сарт». Вслед за некоторыми западноевропейскими авторами он считал, что вначале соседи арабов использовали для них название племени тай, что в персидском произношении звучало как «тажик»/«тази» и понималось как «араб», «мусульманин». Не позднее XI в. термин был заимствован тюрками в форме «таджик», означавшей местное мусульманское ираноязычное население. Тогда же появился и термин «сарт» в значении «купец». Позднее монголы использовали этот термин как для иранцев, так и для тюрков-мусульман, а затем кочевники-узбеки перенесли его на все оседлое население. В конечном итоге этот термин закрепился за оседлыми тюрками, но кое-где сартами называли горожан, а таджиками — сельчан (Бартольд 1927: 24-25)19. Что же касается узбеков, то их приход Бартольд связывал с вторжением в Туркестан кочевников Шейбани-хана в начале XVI в. Тогда в Хорезме и Мавераннахре возникли два узбекских государства, и это привело к культурному упадку (Бартольд 1927: 96-102).

В то же время лингвист Е. Д. Поливанов использовал термин «сарты» для самых разных групп оседлого населения (земледельцев или торговцев), говоривших, по его словам, на иранизированных либо на неиранизированных тюркских диалектах, а узбеков считал гибридным по происхождению народом, возникшим из смешения пришлых кочевых тюрков с оседлыми иранцами. Причем он фиксировал популярность местно-региональных идентичностей или религиозную (мусульмане) идентичность при отсутствии какой-либо «общеплеменной» (Поливанов 1926).

Проблему этнонима обсуждал и А. Ю. Якубовский, но он призывал проводить четкую границу между историей названия народа и историей самого народа, учитывая, что со временем термины могли менять свой смысл. Он писал: «…слова и термины существуют значительно дольше, чем тот смысл, который они в себе заключают», и «нельзя смешивать историю народа с историей его имени» (Якубовский 1941: 11,13, 18)20. Он доказывал, что на территории будущего Узбекистана кочевники-узбеки застали более раннее тюркское и тюркизированное население, смешались с ним и передали ему свое имя, причем такие процессы происходили там неоднократно (Якубовский 1941: 3). Этот подход шел вразрез с принятой ранее концепцией, связывывшей формирование узбеков с появлением степных кочевников под предводительством Шейбани-хана (Павлов 1910: 18-19; Туманович 1926: 10; Laruelle 2008: 177). Тем самым была продчеркнута проблема этногенеза как процесса формирования народа из различных более ранних компонентов, причем разнородных как по культуре, так и по языку. Примечательно, что такой подход, ставший вскоре официальным, хорошо соответствовал историческим представлениям джадидов и прежде всего Фитрата, хотя многие из них к этому времени погибли от репрессий (Халид 2022: 555-557).

К разработке названного подхода советские ученые приступили к началу 1940-х гг. В частности, в отношении Казахстана это было сделано М. П. Вяткиным, подчеркивавшим, что казахи сложились как особый народ из более ранних племен и родов, имевших свою давнюю и сложную историю (Вяткин 1941: 20, 79). Поэтому он начинал историю Казахстана с палеолита, что затем станет заметной особенностью советской исторической традиции. Но, в отличие от Якубовского, он призывал проводить различие между возникновением народности вместе с ее этнонимом и появлением исторических сведений о тех племенах, из которых она складывалась, что он детально показывал на примере казахов (Вяткин 1941: 79-80).

В отношении узбеков имелось в виду население античной эпохи, представленное, с одной стороны, оседлыми согдийцами, а с другой, кочевниками-саками, причем и те, и другие говорили на иранских языках. В последующие века здесь располагалось кушанское царство, и состав народонаселения изменился: ушли саки, а их место заняли усуни и кангюйцы. Затем в V в. регион заселили новые пришельцы, кочевники-эфталиты, господствовавшие там до возникновения Тюркского каганата. Вместе с последним регион в VI-VII вв. начал заполняться тюркским населением, но в начале 1940-х гг. детали этого процесса оставались неясными. Новые изменения сопутствовали эпохе арабского завоевания, когда города древнего Согда заселили пришлые арабы и хорасанцы, причем вместе с последними там распространился восточноиранский («таджикско-персидский») язык. А в X-XI вв. регион пережил караханидское завоевание и подвергся новой волне тюркизации. Именно в этот период, по мнению Якубовского, тюрки-кочевники массами переходили к оседлости, и в сельских районах тюркский язык окончательно пришел на смену согдийскому, но горожане остались верны своим прежним «таджикско-персидским» традициям. К началу XIII в. процесс тюркизации зашел уже довольно далеко, и пришедшая к власти монгольская знать переходила на тюркский язык, а ее потомки, в частности Тимуриды, осознавали себя тюрками, а не монголами (Якубовский 1941: 4-11). Наконец, в начале XVI в. территория Узбекистана была захвачена кочевниками-узбеками, утвердившими там свое имя.

Но, как писал Якубовский, «в состав узбекского народа “кочевники- узбеки” вошли… лишь последним существенным слагаемым. Основой его являлись как раз не они, а все тюркское население Узбекистана, которое формировалось здесь в течение многих веков в сложном процессе этногенеза» (Якубовский 1941: 12). В то же время он стремился показать, что речь шла о тесных культурных контактах и взаимопроникновении культур, и тюркский вклад в развитие местной культуры не уступал иранскому, а «культурное сближение тюрков и таджиков в Средней Азии было благотворным для тех и других» (Якубовский 1941: 14-15, 18). Мало того, он доказывал, что в культурном отношении древний Согд нисколько не отставал от Ирана, и некоторые крупные ученые средневекового Востока (ал-Хорезми, Али-ибн-Сина, ал-Бируни и др.) были выходцами из ираноязычного населения Средней Азии — Хорезма или Согда (Якубовский 1941: 15).

Вслед за Якубовским С.П. Толстов подчеркивал сложность этногенеза народов Средней Азии и призывал к его комплексному междисциплинарному изучению. Он нацеливал специалистов на «прослеживание процессов этнических взаимодействий в рамках определенных, естественно и исторически ограниченных территорий или социально-политических объединений, оказывавшихся территориально стабильными и воспроизводившимися не раз в ходе исторического процесса». Именно это и составляло для него содержание этногенетических исследований (Толстов 1947в: 303). При этом он пытался найти для каждого современного народа Средней Азии исконные древние государства или племенные союзы, уходящие своими корнями во вторую половину I тыс. до н. э. Указывая на длительность процесса формирования современных народов, он призывал вычленять тот узловой момент, когда такой процесс близился к завершению. Таким моментом он видел для узбеков государство Караханидов XI-XII вв., для таджиков — государство Саманидов IX-X вв., для туркмен — западноогузские политические объединения IX-XI вв., для казахов — восточнокипчакские политические объединения XI— XII вв., для каракалпаков — печенежские политические объединения IX-XI вв., для киргизов — киргизское государство VI— VIII вв. и государство каракитаев XII в. (Толстов 1947в: 304). Показательно, что эти процессы в его схеме проходили почти синхронно, в результате чего утверждалось историческое равенство, и ни один из народов не мог ссылаться на свои более глубокие по сравнению с другими корни и на этом основании претендовать на роль гегемона. Толстов также подчеркивал, что по своей древности основные среднеазиатские народности могли поспорить с европейскими. Наконец, он доказывал, что в состав многих народов СССР в разной пропорции входили одни и те же компоненты, а следовательно, все они связаны древними кровными и культурными узами. Тем самым он пытался укрепить единство советских народов ссылкой на этногенез.

В свою очередь А. М. Мандельштам относил сложение таджикской народности к X-XI вв. и утверждал, что к концу этого времени термин «таджики» стал общепринятым самоназванием жителей Среднеазиатского междуречья, Хорасана и Северного Афганистана. Правда, он изображал этих средневековых таджиков смешанным населением, включившим в свой состав различных пришедших извне кочевников, в том числе тюрков и арабов, хотя, по его словам, их было немного (Мандельштам 1954). При этом он специально оговаривал, что никакого крупного переселения сюда персов в арабскую эпоху не было (Мандельштам 1954: 66-67). И этот вывод вполне соответствовал накалу происходившей в те годы борьбы с паниранизмом. Все же Мандельштам не видел ничего предосудительного в причислении языков Среднеазиатского междуречья доарабского времени к иранской группе. А таджикский язык он вслед за лингвистами определял как западноиранский (Мандельштам 1954: 75).

Между тем такой подход, призывавший изучать раннесредневековые или даже первобытные корни местных народов, открывал ящик Пандоры и был способен создать основания и для прямо противоположных выводов. Ярким примером этого стало празднование в 1941 г. юбилея Алишера Навои, на которого претендовали как узбеки, так и таджики (Laruelle 2008: 176—177). Показательной была и книга по истории таджикского народа, написанная журналистом и партийным деятелем Б. Г. Гафуровым, приписавшим предкам таджиков все первобытные памятники Средней Азии начиная с палеолита21. Об этом говорило само название первого раздела книги: «Древние предки таджиков в период первобытно-общинного строя в Средней Азии», хотя автор и делал оговорку о том, что «наука не располагает достаточными сведениями для того, чтобы характеризовать этнический состав населения Средней Азии указанного периода» (Гафуров 1949: 16-17). И даже в отношении эпохи бронзы он писал, что «этнический состав населения и для этой ступени не поддается точному определению» (Гафуров 1949: 18). Однако все это не мешало автору приписать весь первобытный период предкам таджиков22. Значение этой книги определялось тем, что в 1946-1956 гг. Гафуров был первым секретарем ЦК КП (б) Таджикистана и обладал высоким авторитетом 23. В Таджикистане подчеркивают, что именно Гафуров первым продемонстрировал высокий вклад таджиков в развитие мировой цивилизации (Нурализода, Ходжаев 2020).

Следуя Марру, Гафуров называл местное население раннего железного века яфетическим и отождествлял со скифами/саками/массагетами, у которых, по его словам, со временем в ходе скрещений сформировались восточноиранские языки (Гафуров 1949: 23-26). По словам Гафурова, «восточноиранское население ниоткуда не пришло в Среднюю Азию, а сложилось здесь же, на месте, вобрав в себя различные этнические элементы, обитавшие здесь непрерывно с первобытной древности» (Гафуров 1949: 26). Подобно Толстову, он, с одной стороны, подчеркивал, что древнее местное население составило этническую основу как таджиков, так и тюркоязычных народов, а с другой, всячески обособлял таджиков от иранцев (Гафуров 1949: 26-27, 37). Он фактически демонизировал древний Иран и противопоставлял его Бактрии, Согду и Хорезму, где, по его словам, государственность сложилась раньше, чем там. Мало того, связывая появление зороастризма с Бактрией, он заявлял, что религия древнего Ирана отличалась от него (Гафуров 1949: 32, 44-45).

Тем самым, оспаривая Бартольда и Поливанова, причислявших древнее местное население к «иранцам»24, Гафуров всячески пытался не только дистанцировать Среднюю Азию от Ирана, но и возвысить ее над ним25. Разумеется, так он стремился избежать обвинений в паниранизме, о чем речь пойдет ниже. Для этого он даже шел на подлог, причисляя таджикский язык к восточноиранской группе, хотя тот относился к западноиранской и был в ближайшем родстве с языками Ирана, существенно отличаясь от действительно восточноиранских языков, господствовавших в регионе до прихода арабов26.

Мало того, Гафуров всеми силами пытался прославить древних предков: они героически сражались с войском Александра Македонского и, хотя потерпели поражение, существенно ослабили его; они внесли весомый вклад в развитие эллинистической культуры; они создали мощное Парфянское царство, способствовали формированию и развитию Греко-Бактрийского царства, основали сильное и независимое Хорезмское государство, а затем участвовали в развитии блестящего Кушанского царства. Гафуров подчеркивал, что народы Средней Азии обладали высокой культурой и оказывали большое влияние на Иран (Гафуров 1949: 116). При этом в пантеон средневековых таджикских поэтов и ученых он включил немало персидских деятелей, в том числе знаменитых Омара Хайяма, Хафиза и Джами.

Примечательно, что Гафуров воспевал и таджикский язык дари как язык сопротивления внешнему господству (Гафуров 1949: 186-187), причем в новом издании книги он усилил этот раздел, выделив его в отдельную главу (Гафуров 1955: 205-222). При этом он изменил отношение местной аристократии к языку: если в первом издании она с упоением говорила по-арабски, считая этот язык более престижным (Гафуров 1949: 186), то в третьем издании она уже сознательно опиралась на язык дари для упрочения своей власти, подчеркивая независимость от халифата (Гафуров 1955: 206). Иными словами, Гафуров использовал историю народа как эзопов язык, выражавший истинные народные чаяния, и вскоре после смерти Сталина он решил этот язык усилить27. Не менее значимыми были изменения, связанные с оценкой роли эпических сказаний. Если в первом издании речь шла об «ознакомлении народных масс с прошлыми традициями» для их «объединения вокруг саманидской династии» (Гафуров 1949: 194), то в третьем издании, выходившем в период, когда кампания борьбы с эпосами затухала, Гафуров высказался более определенно: «Ознакомление народных масс с героическими традициями прошлого имело большое значение для их объединения в борьбе за самостоятельное государство» (Гафуров 1955: 213).

Подобно своим предшественникам, Гафуров относил нараставший процесс инфильтрации тюрков к VI в., когда Тюркский каганат установил свою власть над Средней Азией. Он писал о культурном сближении пришлого и местного населения, а также о совместной борьбе против китайских захватчиков (Гафуров 1949: 120-121). Проявляя советскую политкорректность, он обличал захватнический и грабительский характер греческих, китайских и арабских нашествий, но избегал таких терминов в отношении тюркских нашествий, хотя временами и упоминал о набегах кочевников на оазисы. Зато он не уставал подчеркивать солидарность тюрков и согдийцев в борьбе с иноземными захватчиками. Наконец, формирование таджикского народа, по его словам, завершилось ко времени появления на обширных землях Мавераннахра, Хорасана и ряда северных и восточных областей Ирана государства Саманидов (конец IX — X в.), которое он называл «таджикским государством» (Гафуров 1949: 173- 174)28.

Таким образом, Гафуров, во-первых, рисовал таджиков абсолютно автохтонным народом (он создавал впечатление, что как земледелие и скотоводство, так и металлургия сложились здесь на месте автохтонным путем. Ни о каких заимствованиях технологий извне в его нарративе речи не было) во-вторых, героизировал их предков (прежде всего, согдийцев) и возвышал их над современными им цивилизованными народами (греками и персами), наконец, в-третьих, доказывал, что таджики как народ сложились именно на той территории, где располагался современный Узбекистан. Разумеется, такое утверждение не осталось незамеченным в соседней республике, где его восприняли как непозволительную претензию на узбекские земли (Laruelle 2008: 180). В любом случае, книга Гафурова могла восприниматься как заявление о главенстве таджиков среди народов Средней Азии (Тихонов 2018: 252). Впрочем, в своей рецензии на книгу Гафурова Якубовский примирительно писал: «Нет беды в том, что в “Историю народов Узбекистана” и “Историю таджикского народа» входят в некоторые периоды одни и те же области. Такова была в прошлом историческая действительность, и игнорировать ее нельзя» (Якубовский 1950: 160). Во избежание такой критики сам Гафуров в третьем издании своей книги уточнил, что начиная с XVI в. он рассматривает историю таджикского народа в основном в границах Бухарского ханства (Гафуров 1955: 360)

Что же касается узбеков, то их предков Гафуров связывал с тюркизированным населением, рост которого наблюдался начиная с VI в. и достиг кульминации при Караханидах, когда по своей численности оно превзошло таджиков. С тех пор предки таджиков и узбеков жили в тесных контактах, причем, по его словам, их сближение наблюдалось как на уровне знати, так и на уровне народных масс (Гафуров 1949: 223-224). А далее он уточнял, «…узбекский народ складывался в течение веков и образовался не столько из кочевников-узбеков, сколько из оседлых народов Мавераннахра — потомков согдийцев и хорезмийцев, из таджиков, смешавшихся с тюркоязычными народами, и из тюркоязычных народов, населявших эту страну еще с глубокой древности» (Гафуров 1949: 350; Гафуров 1955: 368). Иными словами, таджики не только возникли раньше узбеков, но и были одним из их важнейших предков, что ставило таджиков в положение старшего брата и лишний раз указывало на их плачевное положение в Узбекистане. При этом Гафуров считал, что тюркское нашествие было несчастьем для таджиков, а узбекское ханство принесло страдания таджикскому народу (Тихонов 2018: 253).

Официальная узбекская точка зрения на формирование узбекского народа была сформулирована в 1947 г. во 2-м томе «Истории народов Узбекистана» известным востоковедом, профессором Среднеазиатского государственного университета А. А. Семеновым: «Участие в образовании узбекского народа приняли не только дешти-кипчакские узбеки, проникшие в Мавераннахр в конце XV и начале XVI в., но и ряд тюркских и отуреченных монгольских племен, осевших в Мавераннахре до прихода этих узбеков, а также значительная часть древнего населения Узбекистана иранского происхождения, подвергшаяся влиянию тюркских элементов. Таким образом, завоеватели-узбеки являются лишь одной из составных частей современного узбекского народа, сложившегося исторически на протяжении многих столетий в результате слияния пришлых и местных тюркских и отуреченных племен с иранским наследием Мавераннахра, и корни этногенеза современного узбекского народа следует искать в гораздо более раннюю эпоху, когда первые тюркские племена появились на территории Узбекистана» (История народов Узбекистана 1947: 23). Нетрудно заметить, что этот подход следовал изложенной выше концепции Якубовского. При этом Семенов подчеркивал, что к началу XVI в. местное население уже перешло в ислам и в значительной мере тюркизировалось, в результате чего культурные, религиозные и языковые различия между ним и пришлыми кочевниками почти исчезли. В частности, сам Шейбани-хан в равной мере владел тюркским и персидским языками. В результате местная знать быстро нашла общий язык с победителями, и в течение XVI в. произошло «оформление узбекской народности», состоявшей из смешанного населения (История народов Узбекистана 1947: 38-39, 49).

Три года спустя был опубликован 1-й том «Истории народов Узбекистана», где в предисловии Якубовский еще раз подчеркнул свою мысль о том, что история народа бывает много старше его имени. Отмечая сложность разделения таджиков и узбеков на ранних этапах истории, он утверждал, что узбеки, как и таджики, жили в Средней Азии с глубокой древности, хотя и получили свое имя много позже них. По его словам, пришлые узбеки-кочевники были в составе узбеков лишь «одним из слагаемых». Главным отличием предков узбеков от предков таджиков Якубовскому представлялся язык, и он писал, что «вся история тюркского населения Мавераннахра, а в древности Согда, Хорезма, Ферганы, Шаша (Ташкентской области) есть история узбекского народа». Ведь тюрки жили в этих местах еще до арабского нашествия и даже до VI в., причем под их именем скрывались предки узбеков. И он не уставал подчеркивать, что «узбекский народ слагался параллельно с таджикским», причем не только узбеки включили в свой состав тюркизированное иранское в прошлом население, но и таджики формировались при участии тюркоязычного населения. В его изображении местная древняя земледельческая цивилизация создавалась равным образом ираноязычными и тюркоязычными оседлыми народами (История народов Узбекистана 1950: 7-11). В этом его концепция разительно отличалась от на первый взгляд сходных взглядов Гафурова.

Иными словами, подобно Толстову, Якубовский строго соблюдал советскую политкорректность, требовавшую придерживаться равенства народов, даже если дело касалось их корней и глубины их истории. Понимание этого, на его взгляд, лишь содействовало единству братских народов. При этом, в духе своей эпохи, он в самой резкой форме отвергал как пантюркизм, так и паниранизм, доказывая, что каждый народ обладал своей самобытной историей, складывался на своей особой территории и в специфических исторических обстоятельствах (История народов Узбекистана 1950: 12). Примечательно, что среди основных авторов такого фундаментального издания, как «История народов Узбекистана», узбеков не было.

Сноски:

17. Это устаревшее представление, идущее еще от Н. М. Карамзина и А. Вамбери, настолько не соответствует современному уровню научных знаний, что его отбрасывает даже современный казахский ученый, склонный искать корни казахского этногенеза у саков (Kumekov 1998: 53-55).

18. Асфендиаров закончил Императорскую военно-медицинскую академию и по образованию был врачом. О нем см.: (Ашнин и др. 2002; 235-237).

19. Правда, это мнение, популярное и в 1920-х гг. (Поливанов 1926: 14-15; Туманович 1926: 14), позднее оспаривалось некоторыми авторами (см., напр.: Боровков 1953; Хромов 2018).

20. Эта проблема обсуждалась и ранее. Например, о ней писал Б. А. Куфтин (Куфтин 1926:4-6).

21. О том, как писалась эта книга, см.: (Тихонов 2018).

22. Примечательно, что в 3-м издании книги «древние предки таджиков» превратились в «предков таджиков» (Гафуров 1955). Надо отметить, что и Сталин считал таджиков древнейшим из народов Средней Азии, но для него они были «иранской народностью» (Тихонов 2018: 251).

23. С 1956 г. Гафуров был директором Института востоковедения АН СССР.

24. Даже в 1941 г. М. П. Вяткин все еще писал об «иранцах», причисляя к ним местное население как Согда, так и государства Саманидов (Вяткин 1941: 52).

25. Отчасти это было справедливо, ибо, по словам А, Халида, «таджики имели такие же права на персидское наследие, как иранские персы» (Халид 2022: 451).

26. Впрочем, и Поливанов называл таджикский язык восточноиранским (Поливанов 1926: 10).

27. Впрочем, он не везде исправил прежний текст, что создает противоречия. Ср., напр., Гафуров 1955: 208-209, 218.

28. Впрочем, позднее он уточнил, что формирование таджикского народа завершилось в IX в., т.е. в рамках государства Саманидов (Гафуров 1955: 203-204).

24.06.2026

↑