Редакция КЫРГСОЦ не разделяет мнение автора. 

Выраженные или подразумеваемыe в тексте мнения, выводы и рекомендации принадлежат автору и не обязательно отражают точку зрения КЫРГСОЦ.

Содержание текста было определено его автором и не обязательно отражает позицию КЫРГСОЦ.

Оригинал статьи был первоначально опубликован в журнале «СОЦИОЛОГИЧЕСКОЕ ОБОЗРЕНИЕ». 2026. Т. 25. № 2.

Рецензия на книгу: Kirasirova M. (2024) The Eastern International: Arabs, Central Asians, and Jews in the Soviet Union’s Anticolonial Empire. New York: Oxford University Press.

doi: 10.17323/1728-192x-2026-2-389-399

Автор Владимир Малахов

Во времена борьбы антикоммунизма с коммунизмом в Вашингтоне и Лондоне был в ходу троп «советская империя», тогда как в Москве подобная риторика считалась афронтом. В 1990-е идеологическая коллизия холодной войны вылилась на страницы академических журналов. Одни ученые охотно описывали созданное коммунистами государство как «колониальную империю», другие же находили такое описание некорректным, подчеркивая специфику советского проекта. Автор рецензируемой книги предлагает элегантное решение этого спора: да, СССР, конечно, был империей, но империей антиколониальной. В фокусе анализа М. Кирасировой — стратегии антиколониальной легитимации советской власти на протяжении десятилетий ее истории и то, насколько данные стратегии выглядели успешными.

Впрочем, этим нетривиальность ее исследовательского подхода не исчерпывается. Как известно, главным аргументом сторонников рассмотрения советского режима как колониального выступает Средняя Азия (хлопковая зависимость, низкий уровень индустриализации и прочие черты отсталой имперской периферии). М. Кирасирова же берет кейс Средней Азии в качестве ключевого довода в пользу антиколониальной легитимации СССР. Уже в 1920–1930-е успехи советского Востока служили Москве доказательством эффективности ее усилий по преодолению наследия царского колониализма. С конца 1950-х — начала 1960-х именно среднеазиатские столицы республик превратились в витрины советской модернизации.

***

Словосочетание, вынесенное в название книги, не воспринимается современным ухом как привычное. В самом деле, если о «восточном интернационале» когда-либо заходила речь, то скорее в пропагандистском контексте. В западном ареале им пугали как возможным объединением антизападных сил под руководством московских коммунистов против «свободного мира», а в Советской России первых лет ее существования «восточный интернационал» обозначал желательное развитие событий на «Востоке» в самом широком понимании термина. Однако автор превращает эту риторическую фигуру в продуктивную метафору. «Восточный интернационал» в интерпретации Кирасировой — это нарратив, служащий репрезентации советского проекта в качестве антиколониального (пользуясь языком самой исследовательницы — его антиколониальной легитимации). Этот нарратив позволял продемонстрировать близость двух «Востоков» — советской Средней Азии («внутреннего Востока») 1 и Востока внешнего (от Персии и Индии до Афганистана и Китая). И тот, и другой, как предполагалось, объединяет борьба с колониализмом, с той лишь разницей, что на внешнем Востоке эта борьба еще идет, а на внутреннем уже привела к победе.

Словосочетание «внутренний Восток» равным образом не изобретение автора книги. Это выражение мелькало в речах большевиков в 1919–1920 годах. Однако в употреблении Кирасировой оно становится аналитической категорией, помогающей понять политическую динамику 1920–1970-х годов. С одной стороны, «внутренний Восток» — живое свидетельство успехов советского модернизационного проекта в бывших колониях Российской империи. Это крайне важно для имиджа СССР как государства-участника антиимпериалистического — и антиколониального — фронта 2. С другой стороны, Средняя Азия — рычаг влияния Москвы на территории, как мы бы выразились сегодня, Глобального Юга. Опираясь на Ташкент, Алма-Ату и Душанбе, послевоенный Советский Союз проводит собственную культурную повестку в странах Азии и Африки.

Автор занята анализом устройства и эволюции восточной политики советского государства. Благодаря работе в архивах исследовательница смогла пролить свет как на институты, имевшие принципиальное значение в продвижении советского проекта в странах Глобального Юга, так и на личности, без которых эти институты просто не заработали бы. Стоит признаться, что до сих пор наши представления об обеих сторонах этого процесса были довольно расплывчатыми. Выразимся сильнее: если о его первой стороне (институтах) мы кое-что знаем, то наше знание о его ключевых персонах приближается к нулю. В самом деле, что сегодняшнему образованному читателю (не говоря уже о широкой аудитории) говорят такие имена, как Константин Трояновский или Михаил Павлóвич? Между тем на ранних этапах развития советской восточной политики они выступали ее ключевыми агентами. Чуть более известны имена Нуриддина Мухитдинова и Бободжона Гафурова, однако скорее в качестве партийных функционеров (Гафурова знают еще как крупного ученого-историка), чем в роли медиаторов между СССР и его азиатскими партнерами.

***

Нет нужды говорить, что восточная политика СССР на раннем и позднем этапе его существования была очень разной и по задачам, и по средствам их реализации. Если на первом этапе (с 1919 г. до начала Второй мировой войны) нарратив Восточного интернационала служит активному вмешательству (вплоть до военного) в азиатском регионе, то на втором (условно с конца 1950-х) речь в большей мере идет о продвижении культурного влияния Москвы в Азии (и, со временем, также в Африке и Латинской Америке). Можно сказать, что в первом случае «восточный интернационал» — элемент hard power, тогда как во втором — soft power.

В 1921 году в Москве под эгидой Коминтерна возникает Коммунистический университет трудящихся Востока (КУТВ). Его отделения создаются также в Иркутске, Ташкенте и Баку. Строго говоря, перед нами не столько университет, сколько высшая партийная школа, готовящая кадры для продвижения коммунизма за пределами СССР — либо руководителей легальных коммунистических организаций, либо деятелей революционного подполья. Впечатляет географический размах предприятия. Советский Союз приглашает для изучения теории и практики революции выходцев практически со всего Глобального Юга — включая Дальний Восток и Южную Африку (!); не охваченной остается лишь Латинская Америка. Количество секций достигает 16. Это китайская, корейская, японская (!), турецкая, персидская (иранская), афганская, монгольская, индийская, арабская (студенты из Сирии, Ливана, Ирака и др.), малайская, южноафриканская, индокитайская, филиппинская, синьцзянская (уйгуры), тувинская (Тува на тот момент не входит в СССР), а также секция народов Средней Азии и секции народов Кавказа (хотя эти территории являются частью советского государства де-юре, в Москве понимают, что для того, чтобы они стали советскими де-факто, нужно готовить кадры).

Точное число обучающихся в КУТВ установить непросто — это признают, наряду с Кирасировой, и другие исследователи, работавшие с архивами данного заведения 3. Причиной тому и текучесть (студенты могли отчисляться и восстанавливаться), и реорганизации структуры вуза, и аресты (особенно в середине 1930-х, когда страну охватила шпиономания). Как бы то ни было, по свидетельствам в различных источниках можно составить общее представление. Если счет японских студентов шел на десятки 4, то китайских — на сотни 5. В 1922–1923 учебном году около 100 мест было выделено для студентов из Ирана — правда, во всех вузах, а не только в КУТВ. В 1930 году в монгольско-тувинской секции обучалось 250 студентов из Монголии и 200 из Тувы 6. В 1935 году общее число слушателей КУТВ составляло более 600 человек. Из них 298 — иностранцы и 308 — выходцы из национальных республик и автономий Советского Союза.

Самой крупной по понятным причинам была китайская секция. Поначалу здесь обучаются посланцы как от КПК, так и от Гоминьдана 7. С 1925 года параллельно с КУТВ действует Университет им. Сунь Ятсена. В 1928 году университет и китайская секция КУТВ были объединены в Коммунистический университет трудящихся Китая (гоминьдановцев туда, разумеется, уже не приглашают). В 1930-м эта институция снова вливается в состав КУТВ.

О том, насколько эффективно работала эта кузница кадров, можно судить уже по ее выпускникам. Среди них — Дэн Сяопин, Хо Шимин, а также менее известные сегодня, но весьма значимые фигуры. К примеру, Лю Шаоци, который станет председателем КНР в 1959 году 8, или будущий классик китайской литературы Цюй Цюбо (1899–1935).

Разворот от революционной логики к геополитической, который случится накануне Второй мировой войны, приведет к ликвидации КУТВ (1938), а большинству преподавателей и студентов будет стоить жизни или свободы.

С наступлением оттепели Москва провозгласила курс на мирное сосуществование с капиталистическими странами. С этого момента стратегия СССР в странах Глобального Юга — стратегия «мягкой силы». Она нацелена на продвижение своего нарратива, а не на смену режимов 9.

Как мы уже видели, эта задача решается путем опоры на «внутренний Восток». Визитной карточкой СССР для стран Азии (а чуть позднее также Африки и Латинской Америки) выступает Средняя Азия и, прежде всего, Узбекистан. На некоторое время проводником советского влияния на Глобальном Юге становится Афро-Азиатский кинофестиваль. Первый прошел в 1958-м в Ташкенте. За ним последовали фестивали в Каире (1960) и Джакарте (1964). Проект быстро заглох. Причин тут несколько. Во-первых, кредиты Советского Союза как центра антиимпериалистической борьбы сильно упали после вторжения в Венгрию, а в мусульманском мире не забыли о поддержке Москвой Израиля в 1947–1948 гг. Во-вторых, на рубеже 1950–1960-х вызов Москве бросил Пекин, обвинивший СССР в предательстве дела революционной борьбы и «социал-империализме». И, наконец, в-третьих, кино, создававшееся «Узбекфильмом» и другими советскими киностудиями, предлагало международной аудитории картину мира, которую та не могла разделить. Афганцы, к примеру, нашли изображение афганских исторических деятелей унижающим их национальное достоинство — не говоря уже об отторжении, которое вызывал у ближневосточных мусульман воинствующий атеизм Москвы. Показательно, что на фестивале в Джакарте фильм Центральной студии документальных фильмов «Закон подлости» (1962) был подвергнут критике за изображение религии как инструмента империалистического господства (р. 199).

В результате идею пришлось в срочном порядке корректировать. Новый формат назывался Международный кинофестиваль стран Азии и Африки, или Ташкентский международный кинофестиваль (1968). Этот институт просуществовал два десятилетия. Фестиваль проводился ежегодно вплоть до 1988 года, за единственным исключением в 1970 году — тогда его отменили из-за эпидемии холеры. С 1976 года в нем принимали участие также страны Латинской Америки (с тех пор он стал официально именоваться Международным кинофестивалем стран Азии, Африки и Латинской Америки).

В целом же задача продвижения положительного имиджа СССР в «странах Востока» возлагается на Министерство культуры, а также на созданный в 1958 году Союз советских обществ дружбы с зарубежными странами (ССОД) 10. Действовали республиканские, а также региональные отделения ССОД, которые устанавливали отношения двустороннего партнерства с той или иной страной (или, чаще, рядом стран). Например, Киргизия состояла в партнерстве с Китаем и Монголией, Туркмения — со странами Арабского Востока, Хабаровский край — с Китаем и Японией, а Бурятская АССР — с Монголией.

Что касается Министерства культуры, то в пору потепления отношений с ближневосточными странами под его эгидой в 1956–1959 гг. были подписаны двусторонние соглашения о культурном сотрудничестве с Египтом, Ливаном, Сирией и Ираком.

***

Поразительно, сколь прочно сегодня забыты люди, отвечавшие за восточную политику Москвы в первые полтора десятилетия советской власти. Так, ни один из поисковиков на запрос «Константин Михайлович Трояновский» не выдает ничего, кроме книги под его авторством, вышедшей в 1918 году 11. О нем нет даже крошечной статьи в Википедии. И это несмотря на всю его значимость в создании большевистской «лаборатории революции на Востоке» (и внутреннем, и внешнем). Это был настоящий архитектор коммунистического проекта в Азии, или, по выражению М. Кирасировой, — автор самых первых попыток «вообразить и спроектировать революцию на колонизированном Востоке» (р. 24). В 1918 году Трояновский создал организацию «Союз освобождения Востока» (СОВ). Его членский билет имеет номер 3. По его ходатайству Наркоминдел выделил 200 тыс. рублей на издание пропагандистских материалов для Индии, Персии, Китая и Кореи. (Вскоре СОВ будет поглощен Коминтерном.)

В книге Трояновскому уделены десятки страниц. Помимо более или менее предсказуемых деталей биографии типичного «старого большевика» (хорошее образование, царские тюрьмы, многие годы в эмиграции, возвращение в Россию в том же пломбированном поезде, что и Ленин), мы узнаем и немало неожиданного. Перед нами, как выясняется, не просто романтик от революции, но и романтик от геополитики. Еще во время учебы в Швейцарии и Германии наш герой познакомился с Фридрихом Ратцелом, из общения с которым усвоил идеи политической географии и геополитики. С тех пор революционная оптика у Трояновского сосуществует с геополитической. Будущую революцию на Востоке Трояновский видит по оси «Индия — Персия — Китай». Он начинает с Индии, исходя из соображения, что эта страна наиболее пострадала от колониализма (да и субъект этого колониализма Великобритания — главный оппонент Советской России). Персию он рассматривает как «передаточный пункт» между «арктической Азией, тропической Азией и Индией». Поскольку в «арктической Азии» (входящей в состав России) развернулись освободительные движения мусульман, то в перспективе можно создать ось сопротивления империализму от Татаро-Башкирской Республики до Турецкой Республики, а оттуда — к Египту и Северной Африке (р. 33). Персия — «геополитический центр», а мусульманские регионы России — «культурный центр» Интернационала Востока (Ibid.).

Мы, кстати, ошибемся, если предположим, что большевистское руководство в своей восточной политике с самого начала опиралось на пламенных революционеров. Как показывает автор, Трояновский был далеко не первой кандидатурой на роль посредника между Москвой и Азией. Ленин поначалу делал ставку на экспертов — профессиональных востоковедов. В распоряжении ленинского правительства оказались индологи, тюркологи, иранологи и арабисты из Императорской Академии наук, которые по разным причинам предпочли остаться в России. Академик Ольденбург не возражал против того, чтобы Комитет для изучения Средней и Восточной Азии вошел в состав Наркоминдела. Но востоковеды обнаружили полное равнодушие к международно-политическим планам большевиков, всячески подчеркивая, что готовы служить новой власти исключительно как историки. В итоге Комитет был выведен из НКИД и переподчинен Наркомпросу, и большевикам пришлось искать других исполнителей своей восточной политики (р. 26–27).

Весьма неожиданна и предлагаемая М. Кирасировой экспозиция напряжений между различными группировками советских посланцев Кремля на «Востоке». В частности, совершенно иначе, чем Трояновский, представлял себе желательное развитие событий в Средней Азии комиссар Наркомата по делам национальностей Петр Кобозев. Судя по всему, Кобозев был разумным управленцем. Понимая важность религиозного фактора в местном обществе, он создал «Мусбюро» — Бюро мусульманских коммунистических организаций Туркестана. Он всячески пытался доказать центру контрпродуктивность исключения мусульман из процесса принятия решений. (Эта позиция вызывала недовольство русских коммунистов в Ташкенте; те писали на него жалобы в центр.) Но самое главное, вокруг чего вступили в схватку Кобозев и Трояновский, — это убежденность первого в том, что большевикам следует сосредоточиться на задачах Туркестана и не влезать во внутренние дела Афганистана, Бухары и Хивы. Кобозев решается на прямую критику СОВ и лично Трояновского в местной прессе, обвиняя последнего в высокомерии и некомпетентности (каковая выражается в планах создать «единый антиимпериалистический фронт»; р. 41) У Кобозева были единомышленники — например, Георгий Сафаров, известный сегодняшним историкам как автор книги «Колониальная революция» (1921). Однако победителем из этого противостояния вышел Трояновский, на стороне которого был такой тяжеловес, как глава Турккомиссии Шалва Элиава. Кобозеву приходится покинуть Ташкент из-за опасений ареста. Кроме того, за Трояновского стоит Файзулла Ходжаев, с которым его связывают дружеские отношения, — они познакомились еще в эмиграции и наслаждаются общением по-французски (!). Это тот самый Ходжаев, который возглавил сначала движение младобухарцев, а затем и Бухарскую советскую республику (1920). Его расстреляют в 1939-м 12. Та же участь настигнет Элиаву в 1937-м и Сафарова в 1942-м. А Кобозев и Трояновский умрут своей смертью (в 1941 и 1951 годах соответственно). Первый будет преподавать, второй служить в Институте востоковедения.

Основательно стерлась память и о другом важном медиаторе между Советской республикой и «Востоком», о котором рассказывает автор, — Михаиле Павловиче Павлóвиче. Правда, в Википедии это имя удается обнаружить: там сообщается, что это псевдоним Михаила Лазаревича Вельтмана. (В принципе такая подача не грешит против истины, но в историю он вошел все-таки как Павлóвич, и прятать его за фамилией, полученной при рождении, — это почти как подавать Троцкого под фамилией Бронштейн или Каменева — под фамилией Розенфельд.)

Павлóвич был организатором I съезда народов Востока (1920), годом позднее возглавил Всероссийскую научную организацию востоковедов, а в 1923-м стал первым ректором Московского института востоковедения. Стоял у истоков журнала «Новый Восток» (1922–1930). Павлóвич, как прослеживает Кирасирова, был первым советским автором, употребившим термин «Евразия» 13, хотя он понимал его иначе, чем эмигранты-евразийцы. Для него Евразия — это не отдельный географический регион и особая цивилизация, а весь колониальный мир, находящийся под гнетом капиталистов (р. 238). Так же, как и Трояновский, Павлóвич не чужд «геополитического» образа мышления. Между прочим, как марксист он допускает известное вольнодумство, трактуя международные отношения в качестве соперничества государств-наций, а не классов 14.

Вместе с переходом к стратегии мягкой власти в 1950-е меняется и облик посредников. Теперь это не пламенные революционеры, а трезвые прагматики — как из числа партноменклатуры, так и интеллигенции. Ключевые фигуры из числа первых — Нуриддин Мухитдинов и Бободжон Гафуров. Н. Мухитдинов — первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана, первый заместитель председателя Государственного комитета по культурным связям с зарубежными странами, а после того как впал в немилость — посол в Сирии (1968–1977). Б. Гафуров — первый секретарь ЦК Компартии Таджикистана (1946–1956) и вместе с тем ученый: автор сотен исторических книг и статей, академик, директор Института востоковедения АН СССР (1956–1977). Из книги Кирасировой читатель почерпнет немало ценной информации и о лоббистских талантах этих двух незаурядных личностей, и об их конкурентных отношениях друг с другом. (Кстати, несмотря на конкуренцию, они смогли объединить усилия в общем деле — выбивании ресурсов под Институт востоковедения.)

Важной персоной в контексте медиации между СССР и Ближним Востоком был также академик Григорий Шарбатов — арабист родом из Баку. Вскоре после арабо-израильской войны 1967 года (когда Москва разорвет дипломатические отношения с Тель-Авивом) его пошлют в командировку по линии ССОД. Маршрут — Сирия, Ирак, Иордания, Ливан, Тунис, Алжир и Судан. Задача — способствовать восстановлению репутации СССР как союзника арабских стран в антиимпериалистической борьбе. Потенциал Шарбатова как медиатора был огромен: еще в 1958 году он сопровождал президента Нассера во время его поездки по СССР (за что получил впоследствии от Египта правительственную награду); с конца 1950-х Шарбатов выступал как главный организатор встреч работников МИД с руководством арабских государств. Автор приводит несколько эпизодов, показывающих искушенность этого человека. Во время визита в Ливан и Сирию в 1968 году Шарбатов сделал в Бейруте и Дамаске доклады по случаю пятидесятилетия Октябрьской революции. О самой революции он говорил мало, зато подробно осветил расцвет востоковедения в СССР и вообще тот факт, что советская власть всегда «обращала внимание ученых на Восток и на жизнь людей Востока» (р. 218). Эпизод второй. Благодаря встречам Шарбатова с крупными функционерами партии БААС в Сирии в 1967 году было создано Общество советско-сирийской дружбы, но при этом ни слова не было сказано о сотрудничестве коминтерновцев с сирийскими левыми, имевшем место во времена борьбы с фашизмом (р. 219).

***

Роман с арабским социализмом оказался краткосрочным. Государства Арабского Ближнего Востока ощутимо отдаляются от СССР, а Египет в 1978 году и вовсе идет на обострение отношений с Москвой, демонстративно сближаясь с Вашингтоном (Кэмп-Дэвидские соглашения). В результате нарратив Восточного интернационала подвергается эрозии, которая ускорилась в 1980-е. Кирасирова называет три обстоятельства, обусловившие такое ускорение. Первое: поддерживать «антиимпериалистический фронт» в условиях экономических и культурных трансформаций, порожденных глобализацией, становилось все труднее. Страны третьего мира активно вовлекались в мировую торговлю, росло влияние институтов глобального капитализма (МВФ, Всемирного банка, ВТО), что наносило ощутимый ущерб антикапиталистической риторике. Второе: кризис самого социалистического проекта, представленного Москвой и ее сателлитами; лозунги, некогда вызывавшие энтузиазм, в позднесоветское время утратили привлекательность. Третье: по мере того, как увеличивались отставание и стагнация в республиках Средней Азии, под вопросом оказалась сама советская модель развития периферии. Мне кажется, автор напрасно не упомянула четвертое обстоятельство: оккупация и поддержка атеистического режима в Афганистане, губительно сказавшиеся на репутации Советского Союза в мусульманском мире.

***

В заключение позволю себе несколько критических соображений. Все они связаны с издержками избранного Кирасировой подхода. Это подход исторический и историко-биографический. «Восточный интернационал» выступает в книге как идея, которая с некоторыми вариациями, но более или менее непрерывно воспроизводилась на протяжении всего существования государства по имени Советский Союз. В рамках history of ideas такой взгляд вполне допустим. Но не перестаем ли мы тем самым видеть тот факт, что на практике имела место прерывность? Причем прерывность радикальная. Первый обрыв пришелся на середину 1930-х, когда Советский Союз превращается из центра мировой социалистической революции в самодостаточное государство (концепция «социализм в отдельно взятой стране»). С этого момента начинается переход от революционной легитимации советской власти к этатистской. Из этатистской рациональности вытекает роспуск Коминтерна в 1943 году (который де-факто прекратил существовать уже в период Большого террора). Той же рациональностью объясняются внешнеполитические шаги, обескураживавшие приверженцев коммунистической идеологии по всему миру. Для ближневосточных коммунистов признание Москвой раздела Палестины и согласие на создание государства Израиль в ноябре 1947 года стало настоящим шоком (шоком еще большим, чем шок европейских коммунистов от подписания пакта с Германией в августе 1939-го) 15. Но с точки зрения рациональности, которая отныне восторжествовала в Кремле, это был вполне логичный шаг.

Второй обрыв связан с деколонизацией 1950–1960-х, в результате которой полностью меняется характер взаимодействия СССР с идеологическими союзниками. Если прежде его контрагентами за границей были более или менее маргинальные, а часто и подпольные — как бы сегодня сказали, «внесистемные» — организации, то теперь это независимые страны — члены ООН. СССР выступает как государство, включенное в систему других государств. И хотя революционная риторика сохраняется (а в хрущевское время активизируется), ее инструментальный характер для советской внешней политики очевиден. Все понимают, что национальные интересы для Москвы абсолютно приоритетны, и что во имя этих интересов она готова поступиться принципами «пролетарского интернационализма». (Что она не раз доказывала — например, своим отказом поддержать компартии, испытывающие репрессии со стороны ближневосточных правительств 16.)

Сформулируем наше возражение несколько иначе. Если применительно к раннему этапу советской власти за нарративом «восточного интернационала» стоял реальный политический проект (а именно, коль скоро мировая революция на Западе не задалась, провести ее на Востоке), то в позднесоветское время он становится набором риторических конструктов. «Международная солидарность трудящихся» в хрущевские и тем более брежневские годы — такое же пустое означающее, как и лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

И последнее соображение критического свойства. Кирасирова отмечает трения между институтами позднесоветского времени, нацеленными на поддержку международного коммунистического движения (Международный отдел ЦК), и институтами, ориентированными на поддержание нормальных отношений с участниками межгосударственной системы (МИД). Недопонимание между «интернационалистами» из ЦК и «прагматиками» из дипломатического корпуса существовало с хрущевских до горбачевских времен. Международный отдел ЦК, возглавлявшийся Борисом Пономаревым, занимался распределением финансовой помощи зарубежным компартиям и поддержкой марксистских движений в странах третьего мира. Поскольку в формальной иерархии МО ЦК находился выше, чем Министерство иностранных дел, это приводило к тому, что решения о выделении средств принимались в обход МИД, что вызывало недовольство А. Громыко. Обратим внимание: Пономарев руководит МО ЦК с 1957 по 1986 год, ровно в те же годы — с 1957-го по 1985-й — Громыко возглавляет МИД. Консультантом партаппаратчиков выступает в основном Институт востоковедения, а консультантом дипломатов — Институт мировой экономики и международных отношений. Конечно, эти институции не обладали автономией, подобной той, какой пользовались, скажем, американские think tanks, обслуживавшие демократов и республиканцев соответственно. Тем не менее их экспертные культуры разнились. Было бы крайне интересно проследить механику взаимодействия внутри этого четырехугольника и, шире, прояснить, каким образом складывались и функционировали сети между академическими структурами и бюрократией.

Но это, разумеется, никоим образом не упрек по адресу М. Кирасировой. Она проделала гигантскую работу, и оставшиеся неотвеченными вопросы — лишь приглашение к дальнейшему исследованию.

Сноски:

1 Большевики относили к Востоку все территории к югу от Советской России. Поэтому поначалу понятие «Восток» включало в себя и Закавказье. Однако со временем Тбилиси и Ереван утратили символическую привязку к Востоку, а Баку относился к нему лишь спорадически (в качестве центра некогда мусульманского региона).

2 На этот счет существует блестящее исследование Артемия Калиновского, пока не дождавшееся перевода на русский язык. См.: Kalinovsky A. (2018). Laboratory of Socialist Development: Cold War Politics and Decolonization in Soviet Tajikistan. Ithaca NY: Cornell University Press. Есть, правда, статья этого автора: Калиновский А. (2020). Призывники социализма: таджикская интеллигенция и деколонизация по-советски // Новое литературное обозрение. № 1 (161).

3 Долгова Е.А. (2025). Документы о реорганизации Коммунистического университета трудящихся Востока. 1936–1938 гг. // Вестник архивиста. № 3. С. 798–817.

4 По данным Министерства иностранных дел Японии, в 1928 году в КУТВ обучалось от 30 до 40 студентов из Японии (Казаков А.В. (2016). Иностранные студенты в России с конца XIX века и в начале Второй мировой войны // Вестник Марийского государственного университета. Т. 2. № 1 (5). Серия «Сельскохозяйственные науки. Экономические науки». С. 28–31. Они приезжали без ведома японских властей.

5 Панин Е.В. (2011). Из истории создания Университета для китайских трудящихся // Известия Саратовского университета. Т. 11. Серия Международные отношения. Вып. 2, ч. 2. С. 72–78; Панин Е.В. (2013). Коммунистический университет трудящихся Востока // Известия МГТУ МАМИ. № 4 (18). Т. 2. С. 201–206.

6 Харунов Р.Ш., Харунова М.М.-Б. (2022). Монголо-тувинский сектор Коммунистического университета трудящихся Востока (1920–1930-е гг.) // Новые исследования Тувы. № 2. С. 211–223.

7 Панин Е.В. (2013). Коммунистический университет трудящихся Востока // Известия МГТУ МАМИ. № 4 (18). Т. 2. С. 201–206

8 Объявленный официальным наследником Мао, он останется на этом посту до 1968 г., после чего попадет под каток «культурной революции».

9 Хотя рецидивы hard power, как мы знаем, случались (ввод войск в Афганистан в декабре 1979-го).

10 Его предшественник — Всесоюзное общество культурных связей с заграницей (ВОКС) — работал с 1925 года, но фактически прекратил существование в середине 1930-х, а его тогдашний глава Александр Аросев закончил жизнь на полигоне Коммунарка в 1938-м. И хотя после войны ВОКС снова заработал, уже одно то обстоятельство, что во главе всего идеологического аппарата тогда находился Жданов, ставил крест на самой идее «культурных связей с заграницей».

11 См.: Трояновский К.В. (1918). Восток и революция. Попытка построения новой политической программы для туземных стран Востока — Индии, Персии и Китая. М.: Издательство ВЦИК С.Р.С.К. и К. Депутатов. (У книги имелось и второе название: Восток при свете революции.) Кроме того — и это уже открытие М. Кирасировой — Трояновский опубликовал брошюру «Индия — индийцам. Синяя книга. Сборник тайных документов. М.: Издание Комиссариата иностранных дел, 1918 (без указания авторства). Эту публикацию он подготовил в ходе изучения архивов Азиатского департамента МИД и Восточной секции Генштаба Российской империи.

12 Есть некая зловещая ирония в том, что приговор Ходжаеву вынесут на том же (Третьем Московском) процессе, что и зампредседателя Коминтерна и ректору КУТВ Карлу Радеку.

13 Исследовательница ссылается на один из номеров «Нового Востока» за 1922 г. (р. 238).

14 Возможно, здесь кроется причина, по которой наши современники все же вытащили этого деятеля из небытия, издав его книгу. См.: Павлóвич М.П. (2015). Мировая война 1914–1918 гг. и грядущие войны. Изд. 2. М.

15 О глубине пережитого шока говорит то, что некоторые крупные фигуры в компартиях Сирии и Ливана вышли из партий, а штаб-квартиры Общества дружбы с Советским Союзом подверглись нападениям и были закрыты.

16 Как показывает сама Кирасирова, Советский Союз, столкнувшись с этим фактом, делает однозначный выбор в пользу Realpolitik: поддерживать новые ближневосточные правительства, закрывая глаза на их отношение к компартиям. Более того, советские товарищи убеждают своих идеологических союзников либо самораспуститься, как это случилось в 1965 году с Египетской компартией, которой было рекомендовано влиться в Арабский социалистический союз, либо признать правящий режим — как это произошло с иракскими коммунистами в 1972-м (р. 158–159).

26.08.2026

↑