4 глава из книги Бранко Миланович «Капитализм и ничего больше: будущее системы, которая правит миром».

На первых ступенях исторического развития приходилось изобретать ежедневно заново, и в каждой местности — независимо от других… Только тогда, когда сношения приобретают мировой характер и базируются на крупной промышленности, когда все нации втягиваются в конкурентную борьбу, только тогда обеспечивается сохранение созданных производительных сил.

Карл Маркс, «Немецкая идеология»

В этой главе я рассматриваю роль капитала и труда в условиях глобализации. Главная черта, которую глобализация придает и тому и другому — мобильность. Глобализация во многом синонимична движению капитала через границы. Но и рабочая сила в последнее время стала более мобильной, и одной из реакций на эту растущую мобильность стало возведение новых препятствий на национальных границах. Мобильность рабочей силы — это ответ на огромные различия в доходах от одинакового качества и количества труда в разных национальных юрисдикциях. Эти различия приводят к явлениям, которые я называю «премией за гражданство» и «штрафом за гражданство». Премия за гражданство (или гражданская рента — эти термины взаимозаменяемы), как я объясню ниже, — это дополнительный доход, который человек получает в силу того, что является гражданином богатой страны, а штраф за гражданство — это сокращение дохода из-за проживания в бедной стране. Величина этой премии (или штрафа) может доходить до пяти к одному или десяти к одному, даже с поправкой на более низкий уровень цен в более бедных странах. Этот разрыв в доходах в значительной степени является наследием XIX и XX веков, когда западные страны, и в некоторых случаях не только они (Япония и с недавних пор Южная Корея), вырвались вперед по сравнению с остальным миром по доходам на душу населения. Было бы удивительно, если бы такая разница не приводила к движению рабочей силы. Это было бы так же странно, как если бы разница между активом с доходностью 3% и другим столь же рискованным активом с доходностью 30% не побудила владельцев капитала инвестировать в последний. Мобильность рабочей силы поэтому нужно рассматривать так же, как мобильность капитала — как неотъемлемую составную часть глобализации.

Я начну эту главу с обсуждения труда в условиях глобализации. Затем перейду к капиталу, мобильность которого, лучше всего проявившаяся в так называемых глобальных цепочках создания стоимости, ускоряет рост бедных стран и в средне- и долгосрочной перспективе подрывает ренту за гражданство, которая мотивирует миграцию. Таким образом, оба трансграничных движения, движения труда и капитала, играют уравновешивающую роль и конечным исходом — вероятно, недостижимым — будет мир с минимальными различиями между странами по среднему доходу на душу населения.

Почему я выделяю глобальные цепочки создания стоимости как характерную черту глобализации? Я делаю это в силу их двойного революционного воздействия. Во-первых, как я объясню ниже, они впервые в истории позволяют отделить производство от управления этим производством и контроля над ним. Это имеет огромное значение для пространственного распределения экономической активности. Во-вторых, они опровергают теории структуралистов и неомарксистов о том, что отделение от Глобального Севера приведет к развитию. Чтобы избежать недоразумений: я не спорю с тем, что большую часть экономического роста Китая можно объяснить более традиционным образом, как продолжение того же пути экспортно ориентированного развития, с нарастающим уровнем технологической сложности, на который несколько десятилетий назад встала Япония, а за ней Южная Корея и Тайвань. Я сосредотачиваюсь на глобальных цепочках создания стоимости по только что упомянутым причинам, а не в качестве объяснения трансформации Китая в целом.

Затем мы рассмотрим вопрос о том, какое влияние оказывает глобализация, а именно движение капитала и рабочей силы, на социальное государство. И в заключение взглянем на мировую коррупцию. На первый взгляд может показаться странным ставить коррупцию на один уровень с движением факторов производства и судьбой социального государства. Однако это было бы странным, только если бы мы рассматривали коррупцию как нечто аномальное. Но это неверный подход. Коррупция связана с глобализацией не в меньшей степени, чем свободное движение капитала и рабочей силы. Ее подстегивает идеология зарабатывания денег, которая лежит в основе капиталистической глобализации, и она стала возможной благодаря мобильности капитала. Но кроме того, ее «нормализуют» и политический капитализм, и плутократические тенденции либерального капитализма. В главе 3 я утверждал, что коррупция является неотъемлемой частью политического капитализма. Пришло время нормализовать коррупцию: мы должны рассматривать коррупцию при обоих типах капитализма как доход (аналогичный ренте) от особого фактора производства — политической власти, которая имеется у одних, но не у других. Коррупция неизбежно усиливается с глобализацией, политическим капитализмом и плутократией. Экономисты, не будучи моралистами, должны рассматривать коррупцию наравне с любыми другими видами доходов. Это я и делаю в последней части главы.

4.1 Труд: миграция

4.1a Определение премии или ренты за гражданство

Систематические различия в доходах между людьми, которые имеют равный уровень образования и мотивации и прилагают равные усилия, но являются гражданами разных стран, можно назвать «премией за гражданство» или «штрафом за гражданство». Для простоты я сосредоточусь на первом. Но хотя сам факт существования такой премии кажется очевидным, действительно важный вопрос с экономической точки зрения состоит в том, можно ли уподобить премию за гражданство ренте, то есть доходу, который, строго говоря, не является необходимым для производства продукции. Другими словами, можно ли, в рамках мысленного эксперимента, заменить людей с заданным уровнем квалификации в развитой экономике людьми из другой, более бедной страны, которые имеют такой же уровень квалификации и идентичны во всех других отношениях, связанных с трудом, платить им меньшую зарплату и получить в итоге ту же производительность?2 Близким эквивалентом этого мысленного эксперимента будет предоставление рабочей силе полной свободы передвижения между странами.

Является ли премия за гражданство рентой? Как показывает наш мысленный эксперимент, ответ — да. Поскольку более высокооплачиваемые работники могут быть заменены группой идентичных работников, которые будут готовы работать за более низкую плату, то издержки производства будут снижены, а «национальные» или «глобальные дивиденды» (то есть чистый доход) увеличится. Рента за гражданство существует, в первом приближении, в силу контроля над доступом к данной географической части мира со стороны ее нынешних жителей. Это, в свою очередь, связано с высоким уровнем дохода в течение жизни, генерируемого изобилием капитала, передовых технологий и благоприятных институтов, характерных для этих стран. Решающий элемент — контроль над землей, хотя он приносит свои плоды через контроль над «идеальным» гражданством. Гражданство дает его обладателю право на долю в продукте, произведенном в той части мира, к которой относится гражданство (а также, в некоторых случаях, в продукте, произведенном гражданами данной страны в других странах)3.

Таким образом, на первый взгляд кажется, что гражданская рента аналогична земельной ренте или ренте за природные ресурсы. Это подобие проистекает из того факта, что в обоих случаях элементом, создающим ренту, является контроль над некоторой недвижимостью. Эта аналогия, однако, верна лишь отчасти. Земельная рента возникает из-за различий в продуктивности различных участков земли. Цена конечного продукта (зерна или масла) определяется себестоимостью производства для предельного производителя (производителя с наибольшими издержками), на продукцию которого все еще есть достаточный спрос. Поэтому все производители с меньшими издержками извлекают ренту. В случае гражданства, которое, как мы увидим, является «идеальной» категорией и может быть «оторванным от почвы» (degrounded), связь с физическим контролем над землей более слабая. Кроме того, все граждане (как совместные «владельцы») каждой страны получают долю в гражданской ренте или, в случае страны, находящейся в самом худшем положении, лишены такой ренты. Второе отличие от земельной ренты состоит в том, что объект (земля), порождающий ренту, является рыночным: его можно покупать и продавать. Гражданство в принципе не продается (хотя мы увидим, что исключения есть). Таким образом, рента, создаваемая гражданством, больше похожа на монопольную ренту, получаемую такими ассоциациями, как гильдии, которые ограничивают торговлю. Так же как и в гильдиях, гражданство можно получить через кооптацию или по рождению. Последний способ аналогичен ситуации с наследованием рода занятий, когда он передается от родителей к детям.

Гражданство по-прежнему в основном «привязано к почве» (grounded), то есть им обладают в основном люди, живущие в географических границах конкретной страны, и доход, необходимый для выплаты ренты за гражданство, производится в основном в этой стране. Но не только там. Лучше всего это видно на примере тех граждан, которые не проживают в странах своего гражданства (скажем, американских экспатриантов). Эти люди имеют доступ к различным социальным пособиям страны гражданства, образующим часть премии за гражданство; ресурсы, которые используются для создания дохода, необходимого для выплаты пособий, — это ресурсы этой страны, и в основном базируются «на ее почве». Американский гражданин, проживающий в Италии, будет иметь доступ к американскому социальному страхованию и другим социальным пособиям, но деньги для оплаты его или ее пособий — это деньги, заработанные прежде всего в Соединенных Штатах. Однако по мере усиления глобализации эти ресурсы могут утратить связь с «почвой»: мы можем представить себе мир, в котором все большая часть американских доходов будет производиться за пределами Соединенных Штатов, а затем возвращаться в страну в виде прибыли на капитал, в который инвестировали за границей. Аналогичная ситуация может возникнуть у гражданина Филиппин, проживающего за границей, который претендует на преимущества филиппинского гражданства, в то время как доход, необходимый для оплаты этих пособий, складывается на основе денежных переводов филиппинских рабочих-мигрантов.

Экстраполируя эти тенденции на будущее, мы можем представить себе ситуацию, когда гражданство полностью отрывается от «почвы»: большинство граждан могут жить не в стране своего гражданства, и большая часть дохода этой страны может быть получена за счет труда или капитала, занятых в других странах, — при этом выгоды, связанные с гражданством, будут распределяться так же, как и сейчас.

Отсюда можно ясно видеть, что гражданство — это «идеальная» категория. Это не формальное право собственности в том смысле, в каком им является частная собственность на земельный участок. Это даже не совместное право собственности на часть земной поверхности, принадлежащее живущим на ней людям. Гражданство — это юридическая конструкция, существующая только в нашем сознании (и в этом смысле нечто «идеальное»). В экономическом смысле гражданство — это совместная монополия, осуществляемая группой людей, разделяющих определенные правовые или политические характеристики, порождающие гражданскую ренту. Как мы только что видели, наличие того или иного гражданства отделено от необходимости жить в соответствующей стране; более того, доход для оплаты премии за гражданство тоже не обязательно должен создаваться в стране гражданства. Деньги, используемые для оплаты благ, связанных с гражданством, не обязательно должны браться с производства, реализованного в конкретной местности, которая формально привязана к гражданству, или получаться людьми, которые там живут (поскольку в этой стране, в свою очередь, могут проживать иностранцы, которые аналогичным образом могут получать свою гражданскую ренту из другой страны). Таким образом, мы видим, что гражданство, как экономический актив, может быть в принципе «дематериализовано», оторвано от «почвы» той страны, к которой оно относится.

4.1б Гражданство как экономический актив

Как и любая рента, получаемая за некоторый период времени, гражданская рента может быть преобразована в актив путем дисконтирования вероятных будущих доходов. (В случае гражданства этот период обычно длится до смерти его обладателя, но иногда, как в случае пенсии по потере кормильца, может длиться и дольше.) Если гражданство страны А приносит на x единиц дохода в год больше, чем гражданство страны B, тогда стоимость этого актива, гражданства страны A, будет равна сумме всех таких x (с учетом соответствующей ставки дисконтирования) за весь период ожидаемого срока жизни обладателя. Выигрыш от данного гражданства будет зависеть от страны, гражданином которой человек является на текущий момент, от его возраста и многих других обстоятельств, которые нас здесь меньше интересуют, вроде уровня образования. С индивидуальной точки зрения гражданская рента оценивается посредством ряда двусторонних сравнений, когда стоимость текущего гражданства сравнивается со всеми другими существующими гражданствами4. Для одних сравнений это значение будет положительным, для других — отрицательным. То, что гражданство является активом, становится очевидным, если мы посмотрим на возраст потенциального владельца. При прочих равных (включая наличие детей и заботу об их судьбе) гражданство как актив будет ценнее для молодых, чем для пожилых. Поток дифференцированного дохода, который получают молодые люди, если они получают «лучшее» гражданство, больше5.

Теперь нам необходимо рассмотреть два дополнительных вопроса, которые приблизят наш разговор к реальному миру: во-первых, может ли гражданство как актив стать объектом рыночных операций и, во-вторых, существуют ли различные категории гражданства? Поскольку ответ на оба вопроса будет утвердительным, результатом будет смягчение чересчур резких дихотомий, проводимых до сих пор между (i) рыночными активами и гражданством и (ii) гражданством и его отсутствием.

За последние двадцать лет гражданство стало законным продаваемым и покупаемым активом: сделав частные инвестиции в достаточно крупном размере, во многих странах, включая Канаду и Великобританию, можно приобрести вид на жительство, ведущий к получению гражданства. Таким образом, гильдейская структура, защищающая гражданство, оказалась несколько смягчена, и гражданство, в отдельных случаях и в очень скромных масштабах, стало рыночным товаром. Правительства четко осознали, что гражданство действительно является активом и что иногда его продажа правительством отвечает интересам существующих граждан, при том неявном допущении, что денежная прибыль от продажи этого актива более чем компенсирует необходимость поделиться гражданством с еще одним человеком. В интересах нынешних граждан установить цену за гражданство на высокой отметке. Таким образом, гражданство продается только достаточно богатым. Стоимость его получения, либо напрямую, либо через предварительное получение вида на жительство, высока: она варьируется от 250 тысяч евро в Греции до 2 миллионов фунтов стерлингов в Великобритании. Но для очень состоятельных людей (людей, чьи финансовые активы составляют от 1 до 5 миллионов долларов) это не является непреодолимым препятствием: по оценкам, около трети этих богатых людей, то есть примерно 10 миллионов человек во всем мире, имеют второй паспорт или двойное гражданство (Solimano 2018, 16, рассчитано на основе 2017 Credit Suisse Global Wealth Report).

Чтобы подойти к вопросу о гражданстве в том виде, в каком оно существует в реальном мире, мы должны признать, что существуют разные категории (уровни) гражданства. Здесь, конечно же, нас интересует гражданство как экономическая категория — как право на получение более высокого дохода. В большинстве случаев гражданство является бинарной категорией (0–1) — ты либо гражданин, либо нет — и для получения доступа к экономическим выгодам требуется формальное юридическое гражданство. Но есть и более тонкие ситуации. Бывают случаи, которые можно назвать «субгражданством», влекущие за собой большую часть, но не все экономические выгоды, даваемые гражданством. Самый известный пример — это право на жительство в США (грин-карта), хотя аналогичные статусы существуют и в большинстве европейских стран. Право на постоянное проживание дает доступ почти ко всему набору преимуществ, доступных гражданам, за возможным исключением некоторых социальных выплат и прав голоса (эти исключения меняются в зависимости от страны в Европе и от штата или провинции в США и Канаде). Но существование субграждан важно, потому что оно показывает, как жесткую систему бинарных различий (гражданин — негражданин) можно сделать более гибкой, в основном ради удовлетворения потребностей в рабочей силе.

Субгражданство не ограничивается людьми, мигрировавшими ради получения гражданской ренты и оказавшимися после этого на какое-то время в промежуточном положении субграждан. До недавнего времени лица, родившиеся в Германии у родителей без немецкого гражданства, не имели доступа ко всему спектру прав и преимуществ гражданства, поэтому они также были субгражданами. Похожая ситуация с арабами, живущими в Израиле. Некоторые так и остаются в статусе постоянного жителя безо всякой надежды на получение гражданства или передачу статуса постоянного жителя своим детям. Но в еще более необычном положении находятся граждане Израиля арабского происхождения. Их освобождают от некоторых обязанностей, например от службы в армии. Таким образом они находятся в парадоксальной ситуации: если армейскую службу относить к издержкам (куда ее и следует относить по многим веским причинам, включая упущенный во время службы доход), то они оказываются в положении субграждан, в силу проживания в стране, которая формально определяется как государство другого народа, и одновременно сверхграждан, потому что они имеют право на большую часть благ, но избавлены от некоторых затрат. Существует ряд других случаев такого дифференцированного гражданства6.

4.1в Свободное перемещение факторов производства

В качестве исторического напоминания стоит отметить, что сегодняшнее отношение богатых и бедных стран к свободному движению факторов производства противоположно тому, что было прежде. Богатые страны, которые обычно были экспортерами капитала, поддерживали его свободное перемещение до самого недавнего времени, когда возникли опасения в связи с аутсорсингом. У них не было определенной позиции по вопросам миграции, поскольку с тех пор, как закончились перетряски, вызванные Второй мировой войной, потоки людей были минимальными7. Бедные страны, с другой стороны, иногда приветствуя иностранный капитал, всегда опасались эксплуатации или маргинализации. Как будет сказано в следующем разделе, это отношение претерпело кардинальные изменения с появлением глобальных производственно-сбытовых цепочек, которые сейчас активно выстраивают страны с формирующейся рыночной экономикой. Что касается свободного передвижения людей, то бедные страны были его сторонниками как в прошлом, так и сейчас. Такое отношение иногда умерялось озабоченностью по поводу утечки мозгов, но в целом эти опасения казались незначительными по сравнению с преимуществами, которые многие бедные страны видели в снижении демографического давления и получении большего объема денежных переводов. Таким образом, богатые страны, которые раньше были безразличны к миграции или даже поддерживали ее (как Германия во времена своего Wirtschaftswunder, экономического «чуда» 1950-х и 1960-х годов), теперь опасаются новых миграций, тогда как бедные страны, которые раньше побаивались иностранного капитала, теперь старательно заманивают его к себе8.

Мало сомнений, что с экономической точки зрения запрет перемещения рабочей силы между странами неэффективен. Считается, что мобильность каждого фактора производства предпочтительнее ее отсутствия, потому что каждый фактор производства будет иметь естественную тенденцию перетекать в тот географический район или направление бизнеса, где отдача от него наиболее высока, а она наиболее высока там потому, что его вклад (стоимость произведенной продукции) больше, чем в любых других местах. Это общее положение в равной степени применимо и к капиталу, и к труду.

Важно четко понимать, что следует из этого положения и чего не следует. Из него следует, что фактору, который перемещается на новое место, будет на новом месте лучше, чем на старом. Это следует просто из того факта, что у него было два варианта — остаться или переместиться, и он выбрал последнее. Это положение также подразумевает, что общий объем производства будет больше при наличии мобильности, чем в ее отсутствие. Но оно не означает, что положение всех остальных тоже улучшится. Движение рабочей силы или капитала из их нынешнего местоположения в другое может привести к ухудшению положения рабочей силы и капитала в исходном местоположении или к их вытеснению, а также к ухудшению положения рабочей силы на новом месте. Этот последний элемент является важным источником трений и, вероятно, одной из ключевых причин, по которым ограничивается международная мобильность рабочей силы. На политической арене часто именно по этой причине богатые страны выступают против иммиграции.

Что такое миграция? Для наших целей (то есть в контексте глобализации) мы определим миграцию как движение одного из факторов производства (труда), когда глобализация происходит в условиях неравенства между странами по среднему доходу. Это определение может показаться слишком сложным, но каждая часть в этом определении важна. Во-первых, труд (с чисто экономической точки зрения) — это всего лишь фактор производства, точно такой же как капитал. В принципе, мы не должны подходить к одному фактору производства иначе, чем к другому. По этой причине в определении подчеркивается, что, в первом приближении, в труде нет ничего особенного.

Во-вторых, перемещение людей (опять же, как и движение капитала) стало возможным благодаря глобализации. Если бы глобализации не было и экономики были автаркическими, с жестким контролем над оттоком и притоком капитала и рабочей силы, ни один из факторов не перемещался бы через границы.

В-третьих, если бы глобализация имела место, но происходила в условиях, когда доходы между разными частями мира не были кардинально различными, у рабочей силы не было бы систематических стимулов к перемещению. Некоторая миграция, без сомнения, оставалась бы, поскольку люди переезжали бы либо в поисках немного лучших возможностей приложения определенных своих навыков, либо в поисках более приятного климата или лучше подходящей им культуры, но эти перемещения были бы специфическими и незначительными. Такие потоки людей мы наблюдаем в Соединенных Штатах, где, например, инженеры-программисты с большей вероятностью перейдут в Кремниевую долину, а шахтеры — в Южную Дакоту, или в странах ЕС-15 (пятнадцать членов ЕС, входивших в него до 2004 года), где английские пенсионеры перебираются в Испанию с ее хорошей погодой, а немцы покупают виллы в Тоскане. Но это отличается от тех систематических перемещений, которые в принципе затрагивают всех, — то есть когда люди всех возрастов и профессий, живущие в более бедной стране, могут выиграть в доходе, переехав в более богатую страну.

Когда мы смотрим на миграцию в контексте сегодняшней глобализации, мы можем легко понять происхождение и логику перемещения людей. Также становится очевидным, что если имеют место одновременно (i) глобализация и (ii) большая разница в доходах между разными частями мира, то работники не будут оставаться там, где родились. Верить, что они останутся, — значит идти против того элементарного экономического тезиса, что люди хотят жить лучше. Если мы считаем, однако, что люди не должны перемещаться между странами (что является ценностным утверждением), то логически можем либо утверждать, что глобализацию следует обратить вспять (то есть создать препятствия для свободного движения капитала и рабочей силы), или что следует приложить огромные усилия для ускорения сближения доходов бедных и богатых стран. В то время как первый подход прекратит миграцию немедленно, при втором потребуются десятилетия, чтобы замедлить ее, но в конечном итоге произойдет именно это9.

Тот факт, что есть только два возможных подхода, и только один из них работает быстро, объясняет, почему противники миграции имеют в своем распоряжении только одно логически последовательное предложение. Они хотят сделать страны менее глобализированными, что означает создание барьеров для движения капитала и рабочей силы. Несмотря на логическую непротиворечивость, это предложение сталкивается с несколькими проблемами. Подобный резкий разворот глобализации можно вообразить, но вряд ли получится реализовать, потому что за последние семьдесят лет была выстроена чрезвычайно сложная организационная структура, поддерживающая глобализацию. Даже если некоторые страны откажутся от глобализации, большинство этого не сделает. Дополнительные барьеры на пути свободного движения капитала и рабочей силы приведут также к снижению доходов во всем мире, в том числе и в отказавшихся странах. В доказательство этого можно привести аргумент от противного: если кто-то говорит, что пограничные барьеры не повлияют на национальный доход, то он должен согласиться и с тем, что на доход не будут влиять и внутренние барьеры для движения капитала и рабочей силы. Ему пришлось бы утверждать, что не имеет значения, перемещаются ли люди или капитал, например, между Нью-Йорком и Калифорнией или любыми другими двумя местами в Соединенных Штатах. Продолжая рассматривать все более мелкие географические единицы, он вскоре придет к выводу, что мобильность рабочей силы (что географическая, что профессиональная) не влияет на общий доход — что совершенно очевидно не так10. Абсурдность этого вывода означает, что аналогичное утверждение, сделанное в отношении свободного передвижения людей между странами, не менее абсурдно.

Недостатки подобной аргументации ставят противников миграции в тупик, потому что им приходится защищать антимиграционную политику, несмотря на негативное влияние этой политики на глобальное благосостояние и на благосостояние той страны, которую они, по их утверждению, пытаются защитить. Эту позицию действительно очень сложно отстаивать, и очень немногие из тех, кто выполнил описанное выше логическое упражнение, согласятся с ней.

Таким образом, кажется, что, как и с торговлей товарами, и с трансграничным движением капитала, наилучшей политикой в отношении рабочей силы было бы полностью свободное и беспрепятственное перемещение людей из одной страны в другую. Там, где воздействие на определенные группы работников может оказаться негативным, такие последствия следует устранять с помощью конкретных мер, направленных на эти группы, точно так же, как это обычно делается (по крайней мере, теоретически) для смягчения губительного воздействия импорта на отдельные категории работников внутри страны.

Итак, решили ли мы проблему миграции? К сожалению, нет.

Причина того, что проблема миграции осталась не решенной, заключается в том, что у противников миграции есть еще одна карта, которую мы до сих пор игнорировали. Это представление о том, что труд и капитал, хотя и являются факторами производства и значит в абстрактном смысле подобны, на деле фундаментально различаются. Капитал, согласно этой точке зрения, может войти в общество, не порождая в нем драматических перемен, в то время как труд не может. Сторонники этого взгляда, например, утверждают, что иностранная компания может инвестировать в страну, ввести новый способ организации рабочей силы, возможно, даже заменить некоторые типы работников и нанять других, но все это (независимо от того, сколько придет таких иностранных компаний) не изменит ключевые культурные или институциональные особенности общества. Эту позицию, однако, можно оспорить. Новые технологии часто оказывают на общество разрушительный эффект: не только некоторые навыки становятся ненужными, но даже перемены, которые кажутся переменами к лучшему, будут иметь множество побочных эффектов, некоторые из которых могут оказаться негативными. Например, иностранные компании могут быть менее иерархичными или более открытыми для найма и не допускать дискриминации женщин или геев. Хотя многие сочтут такое развитие событий желательным, коренное население может увидеть в нем угрозу всему образу жизни, который оно ведет и который ценит. Смысл в том, чтобы напомнить тем, кто приписывает разрушительные социальные последствия лишь притоку рабочей силы, что не менее губительный эффект может производить приток капитала.

Но разве не может быть, что движение рабочей силы все же более разрушительно? Действительно, для противников миграции это последняя и решающая линия обороны. Большой приток иностранных рабочих, которые по своим культурным нормам, языку, поведению и уровню доверия к аутсайдерам, например, сильно отличаются от коренного населения, может вести к недовольству с обеих сторон (коренного населения и мигрантов), социальным конфликтам, потере доверия и в конечном итоге даже к гражданской войне.

Джордж Борхас (Borjas 2015) утверждает, что мигранты из бедных стран несут в себе системы ценностей своих стран. Эти системы ценностей в общем и целом тормозят развитие (почему их страны и бедны), и, попав в более богатую страну и неся с собой эти ущербные модели поведения, мигранты подрывают в богатой стране институты, необходимые для экономического роста. С этой точки зрения мигранты подобны термитам; они разрушают прочные и устойчивые постройки, и поэтому было бы разумно не дать им это делать. Обратите внимание на то, что позиция Борхаса полностью противоречит американскому историческому опыту, как фактическому, так и с точки зрения его духа: «Отдайте мне всех бедных и усталых / Все скученные массы, что желают / Дышать свободно»11. По логике Борхаса, все эти «бедные и усталые» уже давно должны были подорвать процветание Америки.

Существуют, однако, исторические примеры, подтверждающие точку зрения таких людей, как Борхас. Когда в начале IV века готы оказались под натиском гуннов, они стали умолять римлян позволить им пересечь limes, пограничные укрепления, на Дунае и поселиться на сегодняшних Балканах. После некоторого размышления римляне согласились. Но, допустив готов к себе, они решили воспользоваться их беспомощным положением и совершили ряд бесчинств — отнимая у готов детей, похищая женщин и порабощая мужчин. То, что правителям в центре империи, принимавшим это решение, казалось мудрым и великодушным шагом, на месте превратилось в свою полную противоположность. В результате «спасенные» готы, которым было позволено пересечь границу, вскормили в себе непримиримую ненависть к Римской империи, которая привела сначала к их восстанию, а затем и к многочисленным военным столкновениям (в ходе одного из них на поле боя впервые погиб римский император), и в конце концов к разграблению Рима вождем готов Аларихом в 410 году (хотя Рим к тому времени уже не был столицей). В данном случае масштабная миграция и смешение населения привели к катастрофическим последствиям. Подобные примеры можно множить почти до бесконечности, особенно если в качестве примера миграции, то есть перемещения людей в поисках лучшей жизни, мы (справедливо) возьмем европейское завоевание Америки. Это завоевание стало катастрофой для коренного населения, которое поначалу встречало европейских мигрантов, во многих случаях, очень дружелюбно.

Подобные аргументы против миграции действительно имеют под собой определенные основания. Масштабное смешение людей, принадлежащих к разным культурам, вместо того чтобы привести к повышению доходов для всех, может породить столкновения и войны, которые ухудшат положение каждого. Крайне пессимистический взгляд на человеческую природу, который рассматривает культурное наследие своей группы как нечто фундаментальное и часто несовместимое с культурным наследием другой группы, таким образом, будет требовать ограничения или полного прекращения миграции — даже если миграция, в чисто экономическом отношении, была бы для коренного населения позитивным явлением. Но в долгосрочной перспективе, согласно таким взглядам, решение допустить миграцию может оказаться катастрофическим.

4.1г Как примирить обеспокоенность местных жителей с желаниями мигрантов

Именно признание некоторой правоты за теми, кто считает, что миграция разрушительна в культурном отношении, или, если сказать еще осторожнее, признание того, что эту точку зрения — обоснованную или нет — явно или неявно разделяет множество людей, и побуждает меня предложить альтернативный подход к миграции (несомненно, он вызовет критику и споры), когда — повторюсь — миграция происходит в условиях неравенства между странами по среднему доходу и, следовательно, существенной премии за гражданство, получаемой людьми, живущими в богатых странах.

Ключевым положением моего подхода, от которого зависит его успех или неуспех, является следующее утверждение: шансы на то, что местное население примет мигрантов, тем выше, чем ниже вероятность того, что мигранты останутся в стране на постоянной основе и будут пользоваться всеми преимуществами гражданства. Это предложение вводит отрицательную взаимосвязь между (i) готовностью принимать мигрантов и (ii) расширением прав мигрантов. Давайте взглянем на эту связь более подробно, рассмотрев для начала противоположную зависимость. Положительная зависимость между (i) и (ii) маловероятна. Это означало бы, что чем больше прав местные уступят мигрантам, в конечном итоге полностью уравняв их по статусу с остальными гражданами, тем охотнее местные будут принимать дополнительных мигрантов. Нет ничего невозможного в том, чтобы поверить, что местные захотят максимально интегрировать иностранцев, но, я думаю, весьма маловероятно, чтобы, предоставляя мигрантам полные права, местное население захотело бы впускать их все больше. Такое можно вообразить только там, где отчаянно требуются люди, скажем, из-за внешней угрозы, или когда мигранты происходят из той категории населения, которую правящий класс считает нужным расширять. (Последнее имело место в некоторых странах Латинской Америки и Карибского бассейна, которые поощряли миграцию из Европы, чтобы уменьшить долю индейского или чернокожего населения.) Но в целом положительная связь между двумя переменными кажется очень маловероятной — и, кроме некоторых конкретных случаев, когда определенный тип мигрантов играет заранее оговоренную роль, она никогда не наблюдалась даже в самых открытых странах. Поэтому, в самом лучшем случае, местные просто будут иметь четкое представление о том, сколько мигрантов они хотят принять, независимо от того, сколько им предоставляется прав. В этом случае факторы (i) и (ii) будут независимы друг от друга; мы будем иметь дело с ситуацией «фиксированного запаса мигрантов» (lump of migrants): определенного количества мигрантов (оно может быть и нулевым), которое местное население готово принять несмотря ни на что.

Но если не придерживаться точки зрения «фиксированного запаса мигрантов» (когда никакие стимулы не могут изменить взгляды местных на миграцию), то кажется разумным полагать, что существует своего рода кривая спроса на мигрантов, где величина спроса тем меньше, чем выше цена мигрантов с точки зрения прав и распределения премии за гражданство, на которые они могут претендовать. Это соотношение показано на рис. 4.1.

Рассмотрим два крайних случая в этом отношении. В одном из них всем мигрантам сразу предоставляются точно те же права и обязанности, что и гражданам. Представьте, что им вручают удостоверения личности и паспорта, дают доступ к социальным выплатам, социальным трансфертам, гарантиям занятости, избирательным правам, здравоохранению, жилью и бесплатному образованию, как только они ступают на землю новой страны. Можно предположить, что если бы проводилась именно такая политика, то местные скорее всего принимали бы лишь очень небольшое количество мигрантов. Поэтому на графике полные и широкие права соответствуют желаемой местными жителями миграции, близкой к нулю (рис. 4.1, точка А). Противоположная крайность — когда мигрантам предоставляется очень мало прав: они могут не иметь доступа к бесплатному образованию, социальному обеспечению и социальному страхованию, или не иметь права привозить свои семьи, или даже могут, как предположил Ричард Фриман (Freeman 2006), подлежать более высокому налогообложению, чем местные жители (поскольку выгода, которую они получили от миграции, абсолютно очевидна). Я утверждаю, что в этом крайнем случае местные жители будут готовы принять больше мигрантов, чем в первом крайнем случае, то есть что значение на горизонтальной оси на рис. 4.1 (точка B) будет больше.

Эти два случая иллюстрируют мое предположение об отрицательной взаимосвязи между готовностью принимать мигрантов и широтой их прав. Двух полярных точек (A и B), по сути, уже достаточны для наличия отрицательной связи (при условии, что связь является непрерывной и монотонной). Мы можем просто провести линию (кривую «спроса»), соединяющую две точки. В зависимости от обстоятельств каждой отдельной страны, объема предоставляемых ею прав, истории ее взаимоотношений с мигрантами или щедрости местного населения, нисходящая кривая, соединяющая две точки, может принимать разные формы. Она может быть более крутой или более пологой; на некоторых участках она может быть почти горизонтальной, а на других резко опускаться вниз. Но ключевой факт отрицательного наклона установлен, и уже дело каждой отдельной страны решать, какую точку на кривой спроса она для себя изберет.

Предлагаемая здесь взаимосвязь может учесть широкий спектр результатов с точки зрения характера обращения с мигрантами и размера их потоков. При самом суровом обращении с мигрантами можно представить себе систему циклической миграции, при которой мигранту разрешается оставаться только на один, скажем, четырех- или пятилетний срок, без семьи, с возможностью работать только на одного работодателя. Все права мигрантов, связанные с работой, будут такими же, как и у местных работников (заработная плата, здравоохранение, гарантии в случае несчастных случаев, членство в профсоюзах и тому подобное), но у мигрантов не будет других гражданских прав. Им будет отказано в социальных пособиях, не связанных с работой, и они не будут иметь права голоса. Они получат, иными словами, очень скромную премию за гражданство. При этом наихудшем для мигрантов сценарии система будет аналогична, если не считать случаев жестокого обращения и угроз насилия, тому, что существует сегодня в странах Совета сотрудничества стран Персидского залива и в Сингапуре, а также при определенных визах в Великобритании и Соединенных Штатах. Можно также двигаться по кривой спроса и предлагать больше прав; в крайнем случае будет предлагаться полное равенство с местными гражданами.

Преимущество подобного подхода к миграции состоит не только в том, что он обеспечивает гибкость при выборе лучшей стратегии по отношению к мигрантам, но, что более важно, в том, что благодаря своей гибкости он предотвращает выбор наихудшего варианта в виде нулевой миграции. Я намеренно называю нулевую миграцию наихудшим вариантом, поскольку по сравнению с любой другой альтернативой он был бы хуже для мигрантов, для больших групп местного населения (тех, чьи навыки дополняют навыки мигрантов, или кто выиграет от более низкой себестоимости производства товаров и услуг, производимых мигрантами), а также с точки зрения глобальной бедности и неравенства. Предоставление дифференцированных прав различным категориям жителей — это способ исключения самого худшего сценария. Это не идеальное решение. Если бы мир был организован иначе (например, не разделен на национальные государства), или если бы культуры разных народов были сходными, или если бы разница между средними доходами стран была небольшой, или если бы все люди были миролюбивыми и доброжелательными, то, без сомнения, можно было бы найти лучший вариант. Но поскольку ничего из перечисленного не имеет места, то требуется реалистичный подход, который принимал бы мир и представления людей такими, какие они есть, и искал жизнеспособное решение в рамках этих ограничений.

Различное обращение с разными категориям жителей, как я упоминал выше, уже стало реальностью во многих странах. Вид на жительство позволяет людям жить и работать в принимающей стране, не пользуясь полным спектром гражданских прав. В США система прав и обязанностей уже сегментирована. Субграждане, такие как незарегистрированные мигранты, численность которых оценивается более чем в 10 миллионов, или примерно от 3 до 4% населения США, не имеют прав на социальные льготы и часто сталкиваются с препятствиями в получении бесплатного образования или просто получают отказ в нем в некоторых штатах и некоторых государственных школах; у них очень ограниченный выбор рабочих мест (только те, где не требуется полная документация); и они живут под постоянной угрозой депортации. Они не могут выезжать за пределы США (что делает их положение схожим с положением граждан стран бывшего Восточного блока). Тем не менее они мирятся с этими серьезными ограничениями своих прав и свобод, равно как и с более низким социальным статусом в сравнении с местным населением, учитывая значительное увеличение доходов, меньший уровень насилия и лучшее обращение по сравнению с тем, с чем они столкнулись бы в своих странах, а также в ожидании того, что права их детей не будут так ограничены, как их собственные. На ступеньку выше, чем незарегистрированные иммигранты, находятся люди с различными типами временных виз, которым разрешено оставаться в Соединенных Штатах только определенное количество лет и работать на конкретного работодателя. Владельцы грин-карт с точки зрения возможностей трудоустройства, а также налогообложения эквивалентны гражданам, но они не имеют права голоса (и, следовательно, не могут влиять на налогообложение или любую другую национальную политику). Таким образом, на этом примере мы видим, что уже существуют различные правовые статусы, некоторые из которых возникли незаметно, явочным порядком, и различные степени принадлежности в сфере, которая теоретически должна допускать только бинарное различие между гражданами и негражданами. Многие из этих подходов представляют собой адаптации к глобализированному миру, в котором резкое разделение между гражданами и негражданами, существовавшее в XX веке, уже не годится.

Гибкость в выборе точки на кривой спроса не означает гибкости в применении самих правил. Как раз наоборот. Для того чтобы система циклической миграции функционировала, необходимо, чтобы легальные каналы миграции оставались открытыми. Но в то же время все нелегальные каналы миграции должны быть закрыты. В противном случае весь тщательно продуманный выбор оптимальной точки на кривой спроса потеряет всякое значение, а фактический уровень миграции может намного превысить выбранный оптимальный уровень. Тогда возникает серьезная опасность ответной реакции. Если станет ясно, что государство не может обеспечить соблюдение правил, местные избиратели могут решить, что единственным разумным решением будет нулевая миграция. Чтобы система работала, гибкость в выборе оптимальных уровней миграции должна сопровождаться порой безжалостным пресечением избыточной миграции.

Но подобные предложения, фактически предусматривающие дискриминацию мигрантов, имеют и свои недостатки. Самым серьезным из них, вероятно, является создание низшего класса, который, даже если не всегда состоит из одних и тех же людей (в случае циклической миграции), будет существовать, не поглощаясь местным сообществом. Вполне можно предположить, что это приведет к созданию местных гетто, высокому уровню преступности и общему чувству отчужденности от коренного населения (и аналогичные чувства с другой стороны). Проблема образования гетто может оказаться не столь серьезной, как кажется на первый взгляд, поскольку более квалифицированные и хорошо оплачиваемые мигранты будут легче смешиваться с местным населением, но маловероятно, что стигма и проблемы, связанные с исключенностью из общества, когда-либо будут полностью преодолены. Это также потребует надежного и, возможно, насильственного обеспечения выезда, когда время пребывания истекает, и больших изменений в тех странах, в которых нет национальных удостоверений личности.

Эти опасения поднимают проблему того, как обеспечивать социальную стабильность в таком разнообразном и в определенной степени разрозненном обществе, где мигранты, возможно, будут отдельным классом. В той мере, в какой мигранты окажутся более разнообразными по образованию и доходу, они в меньшей степени будут восприниматься как отдельный класс — возможно, как держатели грин-карты в сегодняшних США, на которых не смотрят как на отдельную группу именно потому, что это люди с разным уровнем образования, навыками и культурой. Различия в навыках, типе работы и доходе означают, что они не будут жить в географически обособленных районах (вдали от местных жителей), а благодаря различиям в этническом происхождении они не образуют физически узнаваемую группу и будут иметь между собой не так уж много общего.

Более того, когда мы взвешиваем недостатки предлагаемого решения, мы не должны просто смотреть на сумму всех этих недостатков. Мы должны сопоставить их с альтернативами, например, что одним из способов предотвращения миграции могло бы быть увеличение помощи со стороны богатых стран. Но в противовес этому следует отметить, что до сих пор такая помощь не приносила существенных результатов и что даже если в будущем это изменится, потребуется очень много времени, чтобы таким путем решить ключевую проблему огромных различий в уровнях доходов и, следовательно, устранить неудержимый стимул к миграции 12. Таким образом, альтернативой гибкому меню прав гражданства снова оказывается вариант с нулевой миграцией, что будет означать «Крепость Европа» и «Крепость Америка» и много новых смертей вдоль границ между этими двумя богатыми районами и их более бедными южными соседями. Такой результат вряд ли предпочтителен.

Теперь мы переходим к мобильности капитала в условиях глобализации.

4.2 Капитал: глобальные производственно-сбытовые цепочки

Глобальная производственно-сбытовая цепочка, способ организации производства, при котором различные стадии производства находятся в разных странах — это, наверное, самая важная организационная инновация нынешней эпохи глобализации. Глобальные производственно-сбытовые цепочки стали возможными как благодаря развитию технологии, помогающей эффективно контролировать производственные процессы издалека, так и благодаря глобальному уважению к правам собственности.

В прошлом отсутствие этих двух элементов ограничивало экспансию иностранного капитала. Адам Смит почти двести пятьдесят лет назад отметил, что владельцы капитала предпочитают вкладывать средства поблизости от места своего проживания, чтобы иметь возможность следить за производством и за тем, как управляют компанией (Смит 2007, 440–458). До того как революция в области информационных и коммуникационных технологий (ИКТ) позволила людям, находящимся за тысячи миль, плотно контролировать процесс производства, невозможность глобализации капитала, о которой говорил Смит, была реальностью.

Второе важное изменение — глобальная защита прав собственности. В первую эпоху глобализации, которая длилась примерно с 1870 по 1914 год, серьезным препятствием было отсутствие гарантий, что за границей собственность будет защищена от злоупотреблений или национализации. «Решение» было найдено в империализме и колониализме. Страны — экспортеры капитала либо завоевывали другие страны, либо обеспечивали себе контроль над экономической политикой квазиколоний, так что у таких стран, как Китай, Египет, Тунис и Венесуэла, не было другого выбора, как защищать права собственности иностранцев13. Ту же роль, которую прежде играл колониализм, сегодня, даже более жестко, играют Международный валютный фонд (МВФ), Многостороннее агентство по гарантиям инвестиций, сотни двусторонних инвестиционных договоров и другие органы глобального управления, стоящие на страже иностранной собственности и не допускающие национализации и злоупотреблений. В этом отношении глобализация создала свою собственную структуру управления.

Глобальные производственно-сбытовые цепочки переопределили экономическое развитие. В прошлом утверждалось, что участие развивающихся стран в международном разделении труда по крайней мере по трем причинам тормозит их развитие и ведет к «развитию отсталости», как назвал это Андре Гундер Франк во влиятельной статье, опубликованной в 1966 году.

Во-первых, согласно теоретикам зависимости (dependencia), связи с Глобальным Севером затрагивают лишь ограниченное число экспортных отраслей и не способствуют развитию внутренних производственных связей, которые вывели бы развивающиеся страны на путь устойчивого развития.

Эту точку зрения дополнял второй довод, названный «экспортным пессимизмом», который предсказывал, что в обозримом будущем Глобальный Юг останется экспортером сырья и условия торговли в долгосрочном плане будут только ухудшаться.

Наконец, Роберт Аллен (Allen 2011) недавно утверждал, что технический прогресс всегда происходит на том соотношении капитала и труда, которое имеет место в наиболее развитой на данный момент стране. Скажем, Британия, наиболее развитая экономика в 1870 году, была заинтересована во внедрении новых способов производства продукции при том соотношении капитала и труда (K / L), с которым сталкивалась она сама; точно так же Соединенные Штаты, наиболее развитая экономика сегодня, имеют стимул для инноваций в тех производственных технологиях, которые используют очень высокие коэффициенты K / L. В целом у стран с развитой экономикой нет стимулов к инновациям с коэффициентом K / L, при котором они не производят. (Никто в Соединенных Штатах, например, не станет тратить деньги на то, чтобы найти лучший способ производства автомобиля с использованием ручного труда, а не роботов.) Как следствие, бедные страны сегодня сталкиваются все с той же технологически отсталой, двухвековой давности производственной функцией, потому что в богатых странах ни у кого нет стимула повышать эффективность производства при соотношении K / L, характерном для бедных стран. Другими словами, технологически развитые страны не заинтересованы в поиске более эффективных способов производства при соотношениях K / L, с которыми они сами не сталкиваются, а бедные страны не обладают необходимым для этого ноу-хау. Таким образом, бедные страны попадают в ловушку бедности: для развития им необходимо модернизировать свое производство, но технологии, существующие при их соотношении K / L, устарели и неэффективны.

Весь этот пессимизм в отношении Глобального Юга был опровергнут ростом глобальных производственно-сбытовых цепочек. Сегодня, чтобы страна развивалась, она должна включаться в западные цепочки поставок, а не пытаться отгородиться от богатого мира. Основная причина этого заключается в том, что иностранные инвесторы рассматривают глобальные производственно-сбытовые цепочки как неотъемлемую часть своих собственных производственных процессов: их больше не нужно «упрашивать», чтобы они внедряли самые передовые или наиболее подходящие технологии. Теперь у них есть стимул внедрять технологические разработки на том уровне заработной платы и соотношения K / L, с которыми они сталкиваются в бедных странах, тем самым устраняя ловушку бедности, обнаруженную Алленом. Важность этого изменения как для реальной жизни, так и для идеологии, для того, что оно говорит нам о глобализации как о пути вперед для развития более бедных стран, невозможно переоценить.

Эти вопросы очень хорошо анализируются в книге Ричарда Болдуина «Великая конвергенция» (Baldwin 2016; Болдуин 2018). Болдуин утверждает, что лишь те страны, которые сумели встроиться в глобальные цепочки поставок (или производства), смогли ускорить свое развитие. Этими странами, согласно Болдуину, являются Китай, Южная Корея, Индия, Индонезия, Таиланд и Польша; к этому списку можно добавить также несколько других (Бангладеш, Эфиопия, Бирма, Вьетнам, Румыния). Однако, чтобы понять, почему они так много выиграли от глобализации, нам необходимо понять некоторые технические детали, отличающие сегодняшнюю глобализацию от предыдущей, помимо более эффективной защиты прав собственности (благодаря международным договорам и механизмам принуждения). Именно эти новые и специфические черты глобализации придали глобальным производственно-сбытовым цепочкам такую важность.

Болдуин выделяет три эпохи глобализации, которые характеризуются снижением стоимости транспортировки, последовательно, (1) товаров, (2) информации и (3) людей. Первые две эпохи соответствуют двум уже упомянутым мною глобализациям, а третья лежит в будущем. Аргументация такова: когда транспортировка товаров была опасным и дорогостоящим делом, производство и потребление должны были географически совпадать — местные сообщества потребляли все, что производили. Даже в самых развитых досовременных обществах, таких как Древний Рим, основными предметами торговли были предметы роскоши и пшеница. Но Рим был исключением; в большинстве досовременных обществ торговля была минимальной.

Затем последовала промышленная революция, снизившая стоимость перевозки товаров. Это сделало возможной отправку товаров в далекие страны и привело к первой глобализации или «первому разъединению» (unbundling), как называет это Болдуин: товары производились «здесь», а потреблялись «там». Это также дало экономической науке практически все концепции и интеллектуальный инструментарий, которые мы используем до сих пор. Первое разъединение впервые породило озабоченность национальными торговыми балансами и тем самым привело к меркантилизму. Оно также привело к сосредоточению внимания на внутреннем производстве товаров на всех его этапах и к представлению о торговле как чем-то состоящем из экспорта товара из страны A в страну Б (но не как о продаже товара компанией A компании Б или компании A — своей дочерней компании, которая затем продает их компании Б). Наконец, это дало нам теорию роста, согласно которой нации переходят от производства продуктов питания к производству промышленных товаров и далее к услугам. Практически все инструменты современной экономической теории по-прежнему уходят корнями в особенности первого разъединения14. Основными чертами первого разъединения были (i) торговля товарами, (ii) прямые иностранные инвестиции (что, в отсутствие каких-либо других средств защиты прав собственности в отдаленных районах, привело к колониализму) и (iii) национальные государства.

Сегодня, в том, что Болдуин называет вторым разъединением (и второй глобализацией), все три основных действующих лица изменились. Теперь контроль и координация производства осуществляется «здесь», но фактическое производство товаров осуществляется «там». Обратите внимание на разницу: сначала разъединяются производство и потребление, затем разъединяется само производство15. Разъединение производства стало возможным благодаря революции в области ИКТ, которая позволила компаниям проектировать и контролировать процессы из центра, в то же время распределив производство по сотням предприятий или субподрядчиков, разбросанных по всему миру. Уменьшение затрат на передачу информации (в сущности, способность координировать и контролировать независимо от расстояния) сыграло для второго разъединения ту же роль, которую для первого играло снижение стоимости доставки. Теперь основными игроками являются (i) информация и контроль (вместо товаров), (ii) глобальные институты принуждения (вместо колониализма) и (iii) компании (вместо наций).

Для второго разъединения характерно еще две вещи. Во-первых, выросла роль институтов. Когда глобализация затрагивала только экспорт товаров, институты страны, в которую они экспортировались, не имели большого значения; независимо от того, были ли институты «там» хорошими или плохими, экспортерам платили примерно одинаково16. Со вторым разъединением это не так. Когда производство делокализовано, то качество институтов, инфраструктуры и политики в стране-получателе имеет огромное значение для центра. В случае кражи разработок, конфискации товаров или затруднений для передвижения людей между центром и удаленной территорией вся производственная структура компании рушится. Для центра качество институтов в удаленной зоне становится почти таким же важным, как и качество местных институтов. Это означает, что институты на периферии теперь должны либо максимально приближаться к институтам, существующим в центре, либо быть максимально интегрированы с ними, что диаметрально противоположно тому, чему учили теоретики зависимости.

Во-вторых, технический прогресс на периферии сегодня устроен совершенно иначе, чем в прошлом. Если прежде развивающиеся страны изо всех сил пытались заставить иностранных инвесторов поделиться своими ноу-хау, то теперь компания, базирующаяся в центре (материнская компания), имеет все стимулы для того, чтобы в удаленных точках за границей, которые стали неотъемлемой частью производственной цепочки центра, использовались наилучшие технологии. Это колоссальная разница: вместо того чтобы бедным странам подталкивать иностранные компании к передаче технологий, теперь владелец этой технологии сам стремится передать за границу как можно больше.

В некотором смысле ситуация развернулась на 180 градусов: теперь уже страна, в которой расположена головная компания, пытается помешать компании передать свои лучшие технологии на периферию. Рента за инновации, которую получают лидеры новых технологий, уходит из центра. Это одна из основных причин, по которой в богатом мире часто жалуются на аутсорсинг (или офшоринг). Его критикуют не только потому, что он затрагивает рабочие места внутри страны, но и потому, что рентой за инновации все чаще приходится делиться с иностранной, а не с внутренней рабочей силой. Выгоды от применения новых технологий достаются предпринимателям и капиталистам в центре, но также и работникам в менее развитых регионах, куда передается производство. Показателем этого процесса является то, что офшоринг особенно популярен в высокотехнологичных отраслях. В исследовании восьми стран с развитой экономикой (Япония, Дания, Финляндия, Германия, Италия, Нидерланды, Великобритания и США) Бурнакис, Векки и Вентурини (Bournakis, Vecchi, and Venturini 2018) обнаружили, что офшоринг высоких технологий вырос с 14% добавленной стоимости в конце 1990-х (уровень, на котором он находился с начала того десятилетия) до примерно 18% к 2006 году. Офшоринг в высокотехнологичных отраслях стабильно оставался на уровне около 8% от добавленной стоимости. Отрезанными от возможности заработать на этом оказываются работники в богатых странах. Эти перемены также являются одной из основных причин, по которым сегодняшняя глобализация сопровождается ослаблением переговорных позиций работников в богатых странах и стагнацией заработной платы менее квалифицированных рабочих (или, по крайней мере, тех, кого легко заменить иностранцами). Это также объясняет недавние попытки остановить глобализацию, предпринимавшиеся в развитом мире.

И, что самое главное, эти изменения лежат в основе негласной коалиции, сформировавшейся на глобальном уровне между богатыми людьми в богатых странах и бедными людьми в бедных странах.

Второе разъединение также фундаментально меняет наше представление о том, что экономическое развитие проходит через упорядоченные, заранее определенные стадии. Старый взгляд, основанный на том, как развивались Англия, а затем США и Японии, состоял в том, что страны проходят через стадию импортозамещения со значительной тарифной защитой, затем создают экспорт простых промышленных товаров, а затем постепенно переходят к более сложным продуктам с более высокой добавленной стоимостью. Эти идеи лежали в основе большей части программ экономического развития в период с 1950-х по 1980-е годы. Лучшими примерами стран, проводящих такую политику, были Южная Корея, Бразилия и Турция. В 1990-е годы, когда началась вторая глобализация, все изменилось. Решающее значение для успеха развивающихся стран приобрело уже не прохождение через предопределенные стадии при помощи собственной экономической политики, а участие в глобальных цепочках поставок, организованных центром (Глобальным Севером). И, кроме того, перейти к производству с более высокой добавленной стоимостью не просто копируя то, что делают более богатые страны, а, как сейчас делает Китай, самим стать технологическими лидерами. Второе разъединение позволило пропускать этапы, которые раньше считались необходимыми. Еще в 1980-х годах казалось немыслимым, чтобы такие бедные сельскохозяйственные страны, как Индия и Китай, в течение двух или трех поколений станут технологическими лидерами или, по крайней мере, в некоторых областях приблизятся к переднему краю производственных возможностей. Благодаря их включению в глобальные цепочки поставок это стало реальностью.

Чтобы осмыслить успех Азии в нынешнюю эпоху, не стоит смотреть на Китай, Индию, Индонезию, Таиланд и т. д. как на последние версии Южной Кореи. Они — первопроходцы нового пути развития, который, интегрируя свою экономику в развитый мир, перескакивает через несколько технологических и институциональных этапов. Самыми успешными странами второй глобализации являются те, которые благодаря институциональным факторам, квалификации и стоимости своего труда, а также географической близости к Северу, способны стать неотъемлемой частью экономики Севера. Эта модель переворачивает старую парадигму «зависимости», согласно которой развитию способствует разрыв связей. Напротив, установление связей — вот что позволило Азии пройти путь от абсолютной бедности к средним уровням дохода за необычайно краткий промежуток времени. Эти технологические и институциональные связи лежат в основе распространения капитализма на остальной мир и его нынешнего безраздельного господства. Вторая глобализация и господство капитализма, таким образом, идут рука об руку.

Какой, по мнению Болдуина, будет третья глобализация? Последнее разъединение (по крайней мере, с сегодняшней точки зрения) наступит с возможностью беспрепятственного перемещения рабочей силы. Это произойдет, когда снизятся затраты на перемещение рабочей силы или удаленную работу. Для операций, требующих физического присутствия человека, стоимость временного перемещения этого человека в другое место по-прежнему высока. Но если необходимость физического присутствия работника будет устранена с помощью дистанционного управления, как мы уже видим на примере врачей, удаленно с помощью роботов выполняющих хирургические операции, тогда труд тоже может стать глобальным. Третье разъединение, а именно отделение труда (в качестве фактора производственного процесса) от его физического местоположения заставит нас совершенно иначе взглянуть на миграцию и рынки труда: если задачи, которые сегодня требуют физического присутствия работника, смогут выполняться удаленно человеком в любой точке земного шара, то миграция рабочей силы может потерять свое значение. В результате третьего разъединения мы можем получить глобальный рынок труда, который будет имитировать то, как выглядел бы мир, если бы миграция была полностью неограниченной, но без фактического передвижения людей17.

Наверное, самая важная мысль, на которую наводят идеи Болдуина о глобализации как о последовательности разъединений, состоит в том, что они позволяют нам рассматривать экономический прогресс последних двух столетий как континуум, движимый последовательным облегчением движения товаров, информации и в конечном итоге людей. Они также позволяют бросить взгляд на утопию (или, возможно, антиутопию), когда все сможет почти мгновенно и незаметно перемещаться по земному шару. Это была бы окончательная победа над ограничениями места и времени.

Но третье большое разъединение еще не наступило, и поэтому мы все еще живем в мире, где рабочая сила должна физически перемещаться в то место, где выполняется работа, и доходность одной и той же единицы труда продолжает широко варьироваться в зависимости от того, где именно находится эта рабочая сила. Иными словами, мы по-прежнему имеем дело с миром, в котором, как показано в предыдущем разделе, стимулы к миграции огромны и трудовая миграция является большим и спорным вопросом.

Далее мы рассмотрим то, как движение капитала и рабочей силы сказывается на жизнеспособности социального государства, продолжая тем самым разговор, начатый в главе 2.

4.3 Социальное государство: выживание

Существование ренты за гражданство и, соответственно, тот факт, что гражданство является активом, проистекает из трех ключевых экономических преимуществ, которые гражданство дает своему обладателю: (а) гораздо более широкий набор экономических возможностей, представленных прежде всего более высокой оплатой труда и более интересной работой, (б) право на получение ценных социальных пособий и льгот и (в) определенные нефинансовые права, связанные с существующими институтами (такие как право на справедливый суд и отсутствие дискриминации). Элемент (а) не нов, хотя стал более заметным. С начала письменной истории общества различались по уровню оплаты труда и тем возможностям, которые они предлагали своим гражданам. К примеру, в Риме и Александрии было множество иностранцев, приехавших туда в поисках более высокооплачиваемой работы и лучших перспектив восходящей мобильности. Однако разрыв между богатыми и бедными обществами никогда не был так велик, как сегодня. Элемент (в) тоже не нов: христианский апостол Павел, когда его собирались пытать, воскликнул: «Ego sum Romanus ciis» («я — римский гражданин»), что в принципе защищало его от подобного обращения — что в его случае и сработало.

Но элемент (б) — экономические выгоды, связанные с существованием социального государства, — нечто новое, так как само социальное государство — современное явление. Поскольку социальное государство с самого начала строилось на идее гражданства (отчасти чтобы преодолеть внутренний конфликт между капиталом и трудом), то вполне предсказуемо гражданство стало ключевым критерием для получения социальных трансфертов, распределяемых государством. Национальное государство, социальное государство и гражданство стали, таким образом, неразрывно связаны. Более того, социальное государство, особенно в Скандинавии, строилось исходя из культурной, а зачастую и этнической однородности. Однородность выполняет две функции: она гарантирует, что нормы поведения, а они имеют решающее значение для устойчивости социального государства, будут одинаковыми для большинства групп населения, и подчеркивает идею национального единства и тем самым притупляет остроту противостояния между классами.

В нашу глобальную эпоху социальное государство, доступ к которому основан на гражданстве, и свободное перемещение рабочей силы вступили в явный конфликт. Тот факт, что существует социальное государство, в котором все льготы и пособия предназначены только гражданам и составляют поэтому часть их гражданской ренты (в некоторых случаях значительную ее часть), не может не противоречить свободному перемещению рабочей силы. Если мигрантам более или менее автоматически предоставляется гражданство, то это означает сокращение ренты, получаемой нынешними гражданами. В долгосрочном плане существование социального государства несовместимо с полномасштабной глобализацией, включающей свободное перемещение рабочей силы. Как мы видели, гражданская рента возникает в силу фактического ограничения миграции, осуществляемого нынешними гражданами (сродни ограничению торговли, осуществляемому монополистом). Это ограничение вводится для того, чтобы сохранить элемент (а) ренты (более высокая заработная плата), но также и элемент (b) — социальные выплаты. Элемент (c), будучи общественным благом, с точки зрения существующих граждан, вероятно, менее важен, потому что им можно поделиться с другими с относительно небольшими издержками.

Огромные различия между странами по всем трем элементам (a, b и c) создают высокие премии или штрафы за гражданство и приводят поэтому к более ограничительной политике в отношении свободного передвижения рабочей силы. Возрастание разрыва между странами по средним доходам на протяжении большей части XX века (то есть рост на душу населения в богатых странах был выше, чем в бедных) и существование социального государства отвечают за гораздо менее терпимое отношение к мобильности рабочей силы в принимающих странах. Большая премия за гражданство и антииммиграционная политика — это две стороны одной медали. Одно не существует без другого. Это приводит нас к выводу (уже обсуждавшемуся в разделе 4.1), что для того, чтобы глобализация труда стала менее политизированным вопросом, необходимо либо сократить разрыв между национальными доходами (когда бедные страны догоняют богатых), либо существующие социальные государства в богатых странах должны быть сильно урезаны или ликвидированы, либо мигрантам должно предоставляться значительно меньше прав, чем местным жителям. Если мы учтем, что свободная мобильность рабочей силы — вещь сама по себе желательная, потому что она увеличивает глобальный доход и доходы мигрантов, тем самым сокращая мировую бедность, то мы должны сделать вывод, следуя той же логике, что одним из основных препятствий на пути этого позитивного процесса является социальное государство в богатых странах. Но, продолжая эту цепочку рассуждений, если маловероятно, что социальное государство будет урезано или демонтировано (потому что его демонтаж вызвал бы политическое сопротивление, поскольку уничтожил бы большую часть социального прогресса, достигнутого гражданами и трудящимися богатых стран), то мы остаемся с предложением, ограничивающим экономические права мигрантов18.

Одним из политических последствий тесной связи между социальным государством и гражданством является антиглобалистская позиция некоторых левых партий (таких как «Непокоренная Франция» во Франции и социал-демократов в Дании, Австрии, Нидерландах и Швеции). Эти партии выступают как против оттока капитала (поскольку аутсорсинг и инвестиции в более бедные страны уничтожают рабочие места в богатых странах, даже если они и создают гораздо больше рабочих мест в бедных), так и против миграции. Эти левые партии, сыгравшие решающую роль в создании социального государства, оказались, таким образом, в парадоксальном положении, будучи националистическими и антиинтернационалистическими, нарушив давнюю традицию интернационалистического социализма. Их позиция меняется из-за изменения экономических условий, имевшего место в последние сто пятьдесят лет, — растущих различий в экономическом положении бедных в разных странах и построения сложных и всеобъемлющих социальных государств в богатом мире. Изменение политики левых партий поэтому не случайность, а ответ на долгосрочные тенденции. Левые или социал-демократические партии имеют относительно четко определенный электорат, состоящий из работников в промышленном и государственном секторах, рабочие места которых находятся под угрозой из-за свободного движения капитала и рабочей силы. Фактически отказавшись от традиции интернационализма, эти партии стали все больше походить на партии правого толка и политически сближаться с ними, часто (как во Франции) разделяя с ними одно и то же политическое пространство и избирателей. Остатки интернационализма, однако, все еще можно увидеть в антидискриминационной политике левых партий, главными бенефициарами которой являются мигранты, уже проживающие в принимающих странах. Таким образом, избиратели этих партий демонстрируют в некоторой степени шизофреническое отношение, поддерживая права мигрантов, которым удалось попасть в страну, и в то же время выступая против притока в страну новых мигрантов, а также против оттока капитала, который дал бы работу людям еще более бедным, чем они сами.

Я завершаю этот раздел проблемой более философского характера, которая стоит за поднятыми выше вопросами миграции. Существование гражданской ренты говорит о вопиющем неравенстве возможностей в глобальном масштабе: два совершенно одинаковых человека, один из которых родился в бедной стране, а другой — в богатой, будут иметь право на очень разные уровни дохода в течение своей жизни. Это очевидный факт, но его значение до конца не осмыслено. Если мы сопоставим ситуацию этих двух людей, родившихся в двух разных странах, с положением двух таких же людей, родившихся у бедных и богатых родителей в одной и той же стране, мы заметим, что в последнем случае возникает определенная озабоченность по поводу неравенства возможностей и что большинство граждан страны будут считать, что такое неравенство стартовых условий должно быть нивелировано. Но в первом случае такой озабоченности как будто нет. Труды Джона Ролза являются прекрасным примером этой неувязки или непоследовательности. В книге «Теория справедливости» он придает внутринациональному неравенству важнейшее значение и утверждает, что неравенство между людьми, родившимися у богатых и бедных родителей, необходимо смягчать или устранять. Но когда в «Законе народов» он переходит к международной арене, то полностью игнорирует неравенство между людьми, родившимися в богатых и бедных странах. Тем не менее, говоря словами Джозии Стэмпа (Stamp 1926), написанными почти столетие назад, «хотя мы можем сосредоточиться на индивидуальном наследовании, его нельзя полностью отделить от общественных аспектов. Когда [человек] приходит в мир, то ему, как экономической единице, предстоит получить два типа помощи, а именно то, что он индивидуально наследует от своих родителей и что социально наследует от предыдущего общества, и в обоих случаях работает принцип индивидуального наследования».

Глобальное неравенство возможностей, как правило, вообще не считается проблемой, тем более проблемой, требующей решения. Внутри национальных государств многие считают межпоколенческую передачу нажитого семьей богатства чем-то явно предосудительным; но на международном уровне передача коллективно нажитого богатства от поколения к поколению не вызывает никаких возражений. Это интересно, потому что связь человека со своей семьей теснее, чем его связь с обществом в целом, и можно было бы подумать, что межпоколенческая передача семейного богатства должна рассматриваться как нечто менее возмутительное, чем передача общественного богатства между поколениями неродственных между собой людей. Причина, по которой это не так, по-видимому, кроется в одном решающем различии, а именно в том, что в первом случае, когда межпоколенческая передача богатства происходит в рамках одного и того же общества, люди могут легко сравнивать позиции друг друга, и несправедливость их возмущает; в другом случае неравенство носит международный характер, и проводить сравнения сложнее, или же людей просто не интересуют подобные сравнения (по крайней мере, богатых). Расстояние, как отмечал Аристотель, часто делает людей безразличными к участи других, может быть потому, что они не видят в них равных, с которыми они могли бы сравнить свои доходы или богатство19. Ключ к объяснению этих различий — формальная принадлежность к сообществу (гражданство). Принципиальная проблема была предельно ясно сформулирована Адамом Смитом в «Теории нравственных чувств»: «В великом сообществе человечества… процветание Франции [в силу большего числа жителей] должно выглядеть предметом гораздо большей важности, чем процветание Великобритании. Однако британский подданный, который по этой причине будет неизменно ставить процветание первой страны выше процветания второй, не будет считаться хорошим гражданином Великобритании» (часть 6, глава 2).

Благодаря давнему обычаю «методологического национализма», когда мы, по сути, изучаем определенные явления лишь в рамках нации, мы приходим к тому, что равенство возможностей кажется применимым и подлежащим изучению только в рамках национального государства. О глобальном неравенстве возможностей забывают или игнорируют его. Это могло быть философски и практически обоснованной позицией в прошлом, когда знания о различиях между нациями были туманными, а на неравенство возможностей не обращали внимания даже внутри стран. Но сегодня эта позиция, возможно, уже не имеет под собой оснований. Космополиты и государственники, несомненно, разойдутся во мнениях по этому вопросу. Но поднимать этот вопрос нужно и с экономической точки зрения и рассматривать его и в связи с миграцией, которая является его наиболее очевидным проявлением.

4.4 Мировая коррупция

Я думаю, что в целом есть ощущение, что в большинстве стран коррупция сегодня сильнее, чем тридцать лет назад20. Однако если мы меряем коррупцию количеством раскрытых случаев, то это впечатление может оказаться ложным. Может оказаться, что растет именно способность контролировать коррупцию и наказывать преступников, а не сама коррупция. Или, с другой стороны, наше ощущение роста коррупции во всем мире может быть вызвано тем фактом, что сейчас у нас гораздо больше информации, чем в прошлом, не только о коррупции в нашей местности, но и о коррупции во многих различных частях мира. Ни одну из этих возможностей нельзя просто сбросить со счетов. Говоря о первой из них, у нас нет надежных данных о правоприменении в прошлые годы, и даже если бы они и были, рост числа возбужденных дел о коррупции ничего не говорил бы нам ни о масштабах коррупции, ни о строгости правоприменения. Это связано с тем, что размах коррупции (знаменатель, который мы хотим иметь, оценивая, улучшилось ли правоприменение или нет) по определению неизвестен. Мы будем знать только о случаях коррупции, дошедших до суда, но не об истинных масштабах коррупции.

Этот недостаток знаний можно до некоторой степени восполнить с помощью показателей, основанных на опросах, когда у различных экспертов выясняют их мнение о распространенности коррупции. Сюда относятся, например, Индекс восприятия коррупции, публикуемый Transparency International, и Worldwide Governance Indicators, составляемые Всемирным банком. Это исследования не коррупции как таковой, а именно восприятия коррупции21. Но они начались лишь с середины 1990-х, когда глобализация уже шла полным ходом. Что еще важнее, такие показатели позволяют проводить только относительные сравнения коррупции (была ли Россия в определенный год более коррумпированной, чем Дания?), но не эволюцию коррупции во времени (была ли Россия более коррумпированной в 2018 году, чем в 2010?) и не количественные сравнения (является ли Россия в этом году более коррумпированной, по сравнению с Данией, чем в прошлом году?). Причина в том, что индикаторы просто ранжируют страны каждый год; они не сравнивают значения для различных лет. Мы также мало что можем сказать о том, влияет ли на восприятие людей большее количество сообщений о случаях коррупции, более открытые СМИ и лучшее знание о коррупции за пределами их собственных узких кругов общения.

Дополнительную информацию мы можем получить, если обратимся к недавним оценкам суммы средств, хранящихся в налоговых убежищах. Использование этих убежищ не является четким показателем коррупции, но они взаимосвязаны. Конечно, деньги, заработанные на коррупции, не обязательно держать в налоговых убежищах; их можно «конвертировать» в законную деятельность или, например, использовать для покупки недвижимости в Лондоне или Нью-Йорке. Таким образом, полагаясь лишь на размеры налоговых убежищ, мы можем недооценить масштабы коррупции. Но это может привести и к их переоценке, поскольку законно заработанные деньги также могут оседать в налоговых убежищах, просто для того, чтобы уйти от налогообложения. В любом случае, однако, большая часть денег, хранящихся в налоговых убежищах, находится вне рамок закона, поскольку они коррумпированы либо по своему происхождению, либо учитывая намерения (уклониться от уплаты налогов)22. Используя данные об аномалиях в позициях активов в разных странах, Габриэль Цукман (Zucman 2013, 1322) подсчитал, что в 2008 году около 5,9 триллиона долларов — 8% мирового финансового состояния домашних хозяйств, или 10% мирового ВВП, — находилось в налоговых убежищах (три четверти этого количества — неучтенные). Эти цифры оставались стабильными с 2000 года, для которого Цукман сделал первые оценки, до 2015 года23. По определению, они включают в себя только финансовое богатство и не учитывают многие другие формы (недвижимость, ювелирные изделия, произведения искусства), в которых могут храниться украденные активы или приобретенные законным путем, но укрываемые от налогов.

Другой способ оценить масштабы коррупции — посмотреть на глобальные чистые «ошибки и пропуски», категорию в платежном балансе каждой страны, которая частично отражает подлинные ошибки, а частично — бегство капитала, которое может быть связано с коррупционной деятельностью внутри страны, такой как занижение счетов-фактур на экспорт или завышение — на импорт (с тем, чтобы полученная разница оставалась за границей) и другими незаконными операциями. Данные Международного валютного фонда (МВФ) показывают, что глобальные чистые ошибки и пропуски, до мирового финансового кризиса 2008 года, никогда не превышавшие 100 миллиардов долларов в год, с тех пор, за пять лет, для которых имеются данные, составили в среднем более 200 миллиардов долларов в год24.

Другой подход к количественной оценке коррупции или, точнее, к количественной оценке масштабов богатств, приобретенных при помощи политических связей, был использован Кэролайн Фройнд в ее новаторской книге «Богатые люди, бедные страны: взлет олигархов развивающихся рынков и их мегакомпаний» (Freund 2016). Фройнд классифицировала миллиардеров со всего мира в зависимости от того, был ли основной источник их богатства создан ими самими или унаследован. В рамках первой категории Фройнд выделила группу миллиардеров, богатство которых основано на природных ресурсах, приватизации или других связях с государством25. На рис. 4.2 показан процент миллиардеров (а не процент от их совместного богатства), которые, по оценке Фройнд, попадают в эту группу. В странах с развитой экономикой эта доля составляет около 4% (для англоязычных стран и Западной Европы в период с 2001 по 2014 год она выросла). В странах с развивающейся рыночной экономикой эта доля составляет от 10 до 20%, не считая чрезвычайно высокой доли в группе, состоящей из Восточной Европы, России и Центральной Азии, где тон задают миллиардеры из республик бывшего Советского Союза. За исключением этого последнего региона (который может считаться наиболее коррумпированным) и Латинской Америки, процент миллиардеров, которые обязаны своим богатством политическим связям, во всех регионах растет. Рост особенно велик в странах Африки южнее Сахары и Южной Азии (в основном за счет Индии). Для всего мира доля богатства миллиардеров, приобретенного благодаря связям с государством, увеличилась с 3,8% в 2001 году до 10,2% в 2014-м, причем самая высокая доля, предсказуемо, приходится на Восточную Европу, Россию и Центральную Азию (73%), Ближний Восток и Северную Африку (22%) и Латинскую Америку (15%)26.

4.4a Три причины коррупции в эпоху глобализации

Несмотря на невозможность прямого измерения коррупции и нашу зависимость от косвенных показателей, есть веские теоретические основания полагать, что уровень коррупции в мире сегодня выше, чем он был двадцать или тридцать лет назад, и, возможно, что он будет продолжать расти. Я вижу по крайней мере три таких основания: (i) гиперкоммерциализированный и глобализированный капитализм, где жизненный успех измеряется только финансовым успехом (подробнее об этом — в главе 5), (ii) открытые рынки капитала, облегчающие перевод денег между юрисдикциями и тем самым отмывание украденных денег или уклонение от уплаты налогов, и (iii) демонстрационный эффект глобализации, когда люди (особенно чиновники) в странах со средним и низким доходом считают, что они заслуживают уровень потребления, доступный людям, занимающим аналогичные должности в богатых странах, уровень, которого они с их низкими официальными зарплатами могут достичь только если прибегнут к коррупции. Пункт (i) в основе своей идеологический и носит общий характер (то есть применим в любой точке мира и в принципе к каждому); пункт (iii) более узкий и применим только к отдельным группам людей; наконец, пункт (ii) — это предпосылка, фактор, облегчающий мировую коррупцию.

Вкратце рассмотрим каждый из этих моментов по порядку.

Здесь я принимаю доказанной ту аргументацию, которую более подробно развиваю в главе 5: гиперглобализация требует в качестве своей интеллектуальной надстройки идеологию, которая оправдывает зарабатывание денег (любого рода) и в которой финансовый успех доминирует над всеми другими целями и создает фундаментально аморальное общество. Аморальность подразумевает, что общество и отдельные люди безразличны к тому, каким способом получено богатство, при условии что все делается на грани законности (пусть даже с нарушением этических норм) или выходит за рамки законности, но этот факт остается скрытым, или так, что это незаконно в одной юрисдикции, но может быть представлено законным в другой.

Из существования этих условий прямо следует, что появятся сильные стимулы для коррупционного поведения27. Целью будет участие в «оптимальной» или «умной» коррупции, которая может быть неприемлемой с этической точки зрения, но которую трудно обнаружить или даже классифицировать как коррупцию. Даже если такие действия будут широко расцениваться как коррупционные, это не означает, что они будут юридически классифицироваться как таковые и преследоваться властями, как, например, лоббистская деятельность в Соединенных Штатах, которая постоянно балансирует на грани между законным и незаконным28. Коррупции также способствует возникновение целой армии юристов, которые специализируются на том, чтобы консультировать клиентов, как им лучше всего достичь своих коррумпированных целей, открыто не нарушая закон или нарушая, но в минимальной степени. В Лондоне, например, расплодилась целая юридическая индустрия, представители которой трудятся в поте лица, помогая коррупционерам из России, Китая, Нигерии и многих других стран отмывать деньги в Англии или использовать Лондон как перевалочный пункт, через который их можно отмыть в других местах.

Проникновение глобализации во все части мира сыграло важнейшую роль в распространении коррупции. В своих основополагающих книгах о коррупции в Китае Миньсинь Пэй объясняет, почему коррупции практически не существовало в Китае времен Мао (Pei 2006, 147–148). Он называет несколько причин: способность людей отслеживать характер потребления местных чиновников, которые жили недалеко от своих подопечных и подвергались периодическим чисткам (при подозрении в коррупции29 или нелояльности); бедность и отсутствие привлекательных товаров, которые сильно ограничивали выбор того, что коррумпированные чиновники могли купить на свои деньги; и изоляция Китая от остального мира, благодаря которой чиновники не могли переводить деньги за границу. Этот последний элемент был, наверное, самым важным.

То, как иная экономическая система, а также автаркия или изоляция от капитализма ограничивали коррупцию, действительно лучше всего видно на примере коммунистических стран. Большая часть денежных трансакций в этих странах происходила между государственными предприятиями и совершенно не затрагивала денежные потоки домашних хозяйств. Денежные средства предприятий часто были просто бухгалтерскими единицами, которые обращались в рамках производственной сферы и не могли использоваться для домашних покупок. Наверно, лучше всего визуализировать это, если представить ситуацию, когда все деловые операции между компаниями совершаются в электронной валюте, которую нельзя использовать для выплаты заработной платы или покупки товаров, приобретаемых в частном порядке30. Мебельная компания может продавать мебель за электронные деньги только другой государственной компании. Глава последней мог бы физически украсть поставленную мебель, но это было бы сложно (полученная мебель будет занесена в бухгалтерские книги), чересчур заметно и неудобно. Другими словами, было очень немного шансов, что товары, купленные на деньги предприятий, незаконно попадут в руки частных лиц.

Особые привилегии и преимущества, получаемые высшими государственными и партийными чиновниками или руководителями предприятий, почти всегда были натуральными — использование государственных автомобилей или доступ к более качественным товарам или более просторным квартирам. Это нельзя было монетизировать, сохранить или передать следующему поколению. Более того, всего этого можно было лишиться; собственно говоря, как правило, все это и отбиралось, как только чиновник терял пост, дававший соответствующие льготы. Это были строго должностные привилегии. И не случайно. Такие привилегии должны были гарантировать лояльность именно потому, что их так легко можно было отнять. Привилегия, которую можно монетизировать, передать наследникам или которая может быть неотчуждаемой, создает для человека сферу независимости. Предоставление такой независимости несовместимо с авторитарными или тоталитарными режимами. Но, с другой стороны, это отсутствие независимости ограничивало коррупцию.

Еще одним важным фактором, ограничивавшим коррупцию, было отсутствие полной интеграции в международную (капиталистическую) экономику. Это было справедливо даже в отношении богатых капиталистических стран, многие из которых в 1960-х и 1970-х годах имели системы валютного контроля, ограничивавшие количество наличных денег, которые можно было вывезти за границу, будь то в отпуск или в командировку31. Подобные ограничения были еще сильнее в развивающихся странах с неконвертируемой валютой. И самыми суровыми они были опять же в социалистических или квазисоциалистических странах (таких как Советский Союз, страны Восточной Европы, Китай, Индия, Алжир, Вьетнам и Танзания), которые не были интегрированы в мировую экономику. Даже если чиновники каким-то образом завладевали деньгами (и если могли конвертировать их в иностранную валюту — большое «если»), то им не хватало знаний о том, как перевести эти деньги за границу. Положиться на помощь других, тех, кто мог обладать такими знаниями, — значило для должностного лица подставить себя под обвинение не только в коррупции, но и в измене, поскольку большинство из тех, кто знал, как функционирует капиталистическая экономика и как делать инвестиции, обычно были эмигрантами из коммунистических стран и поэтому считались классовыми врагами.

Мне вспоминается одна история середины 1980-х, когда коммунистические режимы в Европе уже находились на стадии распада, партийный контроль заметно ослаб и мысль о том, что чиновники будут красть деньги и прятать их за границей, стала восприниматься как нечто реалистичное, даже если на деле такого почти не бывало — в то время. (Нужно было дождаться краха коммунистических режимов и приватизации государственных активов, чтобы это стало реальностью.) Ходили слухи, что премьер-министр Югославии купил квартиру в Париже. Я обсуждал этот слух с друзьями и утверждал, что вряд ли это так. Я указывал на то, что, во-первых, трудно представить, где он мог достать столько денег в иностранной валюте, не попавшись в лапы тайной полиции. Допустим, на одной из ступенек карьерной лестницы, он помог какой-нибудь иностранной фирме получить особенно выгодный контракт, что могло быть единственным видом деятельности, на котором он мог надеяться «заработать» приличную сумму денег. Но даже в этом случае было непонятно, как ему смогли заплатить за эту «услугу». Владение счетами в зарубежных странах было незаконным, и открытие счета на его собственное имя или на имя родственника было чрезвычайно опасным шагом, который, будучи обнаруженным, положил бы конец его карьере задолго до того, как он стал премьер-министром. Открыть зарубежный счет позже, когда он занял высокий пост, было бы столь же опасным и трудным. Посещая зарубежные страны, должностные лица такого высокого уровня никогда не оставались одни. Невозможно было вообразить, чтобы премьер-министр мог просто зайти в офис парижского банка и открыть счет. (Не говоря уже о том, что в те годы, когда контроль за движением капитала существовал и в ведущих странах с рыночной экономикой, ему было бы трудно это сделать, не имея местного адреса и удостоверения личности.) Просить кого-нибудь сделать это за него тоже было бы опасно, поскольку открывало возможность шантажа, а также политического падения, если бы о подобной деятельности стало известно «компетентным органам». И наконец, говорил я, даже если бы он каким-то образом преодолел все эти препятствия, трудно понять, как он технически мог купить квартиру за границей, поскольку он, безусловно, ничего не знал о том, где получить информацию о квартирах на продажу, их ценах или о том, как оформить необходимые юридические документы. (Нанять иностранного юриста он, конечно, не мог.) Заметим, что даже в некоммунистических странах, тех, которые не были неотъемлемой частью капиталистического мира (Индия, Турция), чиновникам часто не хватало знаний и контактов для перевода денег за границу.

Невозможность найти осмысленное применение незаконно заработанным деньгам, несомненно, делала коррупционную деятельность менее привлекательной. Таким образом, дело не только в том, что в менее «интегрированных» странах было меньше возможностей заработать деньги на коррупции, но, что, может быть, не менее важно, что возможность использовать незаконно полученные деньги для приобретения желаемых вещей была гораздо более ограниченной. Неясно, что коррумпированные чиновники из неинтегрированной страны могли сделать с этими деньгами. Мы видели, что они не смогли бы ни купить квартиру за границей, ни даже перевести деньги за границу. И уж точно они не могли мечтать о жизни на Французской Ривьере после отставки. Или, скажем, они захотели бы использовать такие черные деньги для финансирования обучения своих детей за рубежом. Это тоже было невозможно, потому что отправка детей в капиталистические страны для получения образования рассматривалась как предательство социализма и социалистического образования. Любой чиновник коммунистической страны, который отправил бы детей учиться в Соединенные Штаты (иначе как в период его зарубежной командировки), был бы незамедлительно разжалован и оказался под следствием на предмет происхождения его средств. Другими словами, чиновник должен был быть готов отправиться за решетку. Поэтому неудивительно, что только частные предприниматели (которые должны были быть достаточно богаты) или люди, которые были в какой-то мере независимы от политической власти (скажем, врачи или инженеры) и имели родственников за границей, могли хотя бы помыслить о возможности дать своим детям зарубежное образование.

Эта разница между странами, интегрированными в капиталистическую систему и остальными (а также между миллионерами и «обычными» людьми), очень поразила меня, когда я читал автобиографическую статью Хосе Пиньеры, сына одного из самых богатых людей в Чили, который позже, при Аугусто Пиночете, был министром труда и социального обеспечения32. Он вполне небрежно упоминает, как учился в Гарварде. Как и во многих подобных случаях, которые я наблюдал среди богатых людей, в основном из Латинской Америки, эта небрежность кажется мне поразительной. Даже оставляя в стороне вопрос о том, как для человека из не очень богатой семьи попасть в одну из эксклюзивных подготовительных школ, которые служат поставщиками студентов для ведущих университетов, занимаются дорогостоящими видами спорта или находят время для разного рода необычных занятий (парашютный спорт, игра в оркестре), которые могут помочь ему или ей поступить в Гарвард или аналогичные лучшие вузы, суммы, необходимые для оплаты обучения и повседневных расходов, таковы, что никто из живших в неанглоязычной стране со средним уровнем дохода, умеренным неравенством и без конвертируемой валюты, не мог и мечтать об учебе в Гарварде. Конечно, я имею в виду ситуацию, которая существовала в 1960-х и 1970-х годах (когда Пиньера и учился за границей).

Тем самым в неинтегрированном мире, который позже, после интеграции, будет за счет России и Китая отвечать за львиную долю международной коррупции, коррупция была ограничена системным образом.

Второе основание полагать, что коррупция растет, связано с созданием благоприятной для нее инфраструктуры. Я уже касался этого, говоря о том, как валютный контроль, некогда принятый повсеместно, в том числе в странах с развитой экономикой, а также неконвертируемые валюты ограничивали возможность перевода денег за границу. Кроме того, в странах, которые были потенциальными получателями денег, не существовало подходящей для коррупции «инфраструктуры».

Рост числа банков, специализирующихся на обслуживании состоятельных частных лиц, и юридических контор, основная роль которых заключается в помощи переводу незаконно полученных денег, происходил в связке с глобализацией. Более широкие возможности для коррупции или, в данном случае, возросшее «предложение» со стороны лиц, заинтересованных в сокрытии или инвестировании своих денег за границу, породило большой «спрос» на такие фонды, что нашло отражение в появлении новых профессий, представители которых занимаются тем, что помогают незаконно нажитым деньгам обрести новый дом. Не случайно поэтому, что спрос и предложение росли совместно и что бегство капитала из России и Китая стимулировало рост соответствующих банковских и юридических секторов. По данным Новокмета, Пикетти и Цукмана (Novokmet, Piketty, and Zucman 2017), благодаря иностранным посредникам за границей находится около половины российского капитала и значительная его часть используется для инвестирования в акции российских компаний. Этот вывод высвечивает один из новых аспектов глобализации, когда внутренний капитал хранится за рубежом, получая выгоду от более низких налогов и лучшей защиты собственности, но инвестируется при этом в страну происхождения под видом иностранных инвестиций, чтобы воспользоваться более благоприятными условиями, предоставляемыми иностранным инвесторам, а также местными связями, включая знание языка, обычаев и того, кого и как можно подкупить. Случай России — лишь крайнее проявление этого общего явления; другой пример — около 40% иностранных инвестиций в Индию поступает из Маврикия (крупнейший инвестор в Индию!) и Сингапура33. Эти средства, конечно же, представляют собой всего лишь замаскированные индийские капиталы, значительная часть которых была незаконно приобретена внутри страны, переведена за границу, а затем вновь всплыла в Индии в виде «иностранных инвестиций». Представить себе подобное для Индии 1970-х годов было бы не легче, чем для Советского Союза той же эпохи, но в эпоху глобализации это стало уже довольно банальным приемом.

Здесь необходимо более внимательно рассмотреть пособническую роль глобальных финансовых центров и налоговых убежищ. Последним — особенно Швейцарии и Люксембургу — уделяется много места в книге Габриэля Цукмана «Тайное богатство народов» (Zucman 2015). Роль налоговых убежищ также была четко задокументирована в публикациях «Панамского досье» и «документов с Райских островов», а также в книге Брук Харрингтон «Капитал без границ» (Harrington 2016; Харрингтон 2022). Но роль крупных финансовых центров, таких как Лондон, Нью-Йорк и Сингапур, привлекала меньше внимания. Без создания целых батарей банковских и юридических служб, обслуживающих и облегчающих ее, коррупция в глобальном масштабе была бы невозможна. Кража денег внутри страны имеет смысл только в том случае, если эти деньги могут быть отмыты на международном уровне, а для этого требуется поддержка основных мировых финансовых центров. Таким образом, эти финансовые центры напрямую подрывали установление или укрепление власти закона в России, Китае, на Украине, в Анголе, Нигерии и других странах — просто потому, что они стали основными бенефициарами беззакония в этих странах. Всем украденным активам они предоставляли безопасное убежище. Парадоксально, но именно те места, в которых имеется полноценная власть закона (а также, конечно, безразличие относительно происхождения иностранных денег), оказались главными пособниками мировой коррупции. Они сыграли незаменимую роль в отмывании украденных денег в гораздо больших объемах, чем это можно было бы сделать в рамках любого традиционного бизнеса по отмыванию денег (такого как открытие убыточного ресторана или кинотеатра).

Рядом с банками и юридическими конторами стоят университеты, аналитические центры, неправительственные организации, художественные галереи и другие уважаемые организации. В то время как банки занимаются отмыванием финансовых средств, эти организации участвуют в том, что можно было бы назвать «отмыванием моральной репутации». Они являют собой площадки, где коррупционеры, пожертвовав небольшую часть украденных ими активов, могут представлять себя как социально ответственных бизнесменов, заводить нужные связи и получить доступ в более избранные социальные круги тех стран, куда они перевели свои деньги34. Хорошим примером будет российский бизнесмен Михаил Ходорковский, который, благодаря своим политическим связям в России, скупал активы за бесценок, предположительно присвоив порядка 4,4 миллиарда долларов государственных средств, а затем уничтожил улики, затопив грузовик в реке35. А теперь Ходорковский и ему подобные вновь возникли на Западе в качестве «ответственных жертвователей». Ходорковский заслуживает особого упоминания, потому что в искусстве отмывания морали он был новатором. Он рано осознал (еще на пороге XXI века), что самое выгодное вложение, которое только можно сделать, чтобы помочь как его зарубежному, так и внутрироссийскому бизнесу, — это взносы в избирательные кампании американских политиков и пожертвования вашингтонским аналитическим центрам. С тех пор этот подход стал более распространенным.

Хотя для самого Ходорковского эта стратегия не сработала (он был арестован и приговорен к тюремному сроку), в эпоху глобализации, когда многие ключевые решения принимаются в таких политических центрах, как Вашингтон или Брюссель, в долгосрочной перспективе эта стратегия, скорее всего, оправданна. Другие иностранные компании, не в последнюю очередь саудовские, придерживаются того же подхода. Некоторые другие олигархи — к примеру, Леонид Блаватник, сколотивший свое состояние в годы «Дикого Востока» — приватизации в России 1990-х годов, — сочли, что в качестве средства отмывания морали инвестиции в бизнес-школу своего имени или художественную галерею могут сработать лучше, чем политические пожертвования36. В частном общении администратор одного университета в Индии сказал мне, что очень трудно получить пожертвования от индийских супербогачей, хотя университетам Лиги плюща они отдают десятки миллионов. Причина, по его словам, в том, что они хотят выглядеть хорошими гражданами Соединенных Штатов, на тот случай, если законодатели начнут задавать неудобные вопросы о количестве индийских работников с временной визой, которых они нанимают вместо американцев. Они не получат сопоставимой выгоды от пожертвований индийским университетам.

Третьей причиной роста коррупции в эпоху глобализации является демонстрационный эффект, известный также как принцип «не отставать от Джонсов». Конечно, демонстрационный эффект — явление не новое. Структуралисты в Латинской Америке с 1960-х годов утверждали, что одна из причин низкой нормы сбережений в странах Латинской Америки состоит в том, что богатые не желают сберегать, чтобы никому не показалось, что структура их потребления отстает от их (более богатых) североамериканских коллег. Подобную же мысль развивал Торстейн Веблен в своих работах о демонстративном потреблении предметов роскоши: расточительность потребления отвлекает средства от более производительного их использования, но расточительство само по себе и является искомой целью37. Еще раньше о том же самом, а именно о том, что отношения с более богатыми соседями способствуют коррупции, размышлял Макиавелли:

Добродетель в наши дни тем более удивительна, что встречается она до крайности редко: по-видимому, сохранилась она теперь только в Германии. Порождается это двумя причинами. Во-первых, германцы не имеют широких сношений с соседними народами. Ни соседи не наведываются к ним в гости, ни они сами не наведываются к соседям, ибо довольствуются теми благами, теми продуктами питания и теми шерстяными одеждами, которые изготовляются в их стране. Тем самым устраняется причина для внешних сношений и начало всяческой развращенности: германцы не усвоили нравов ни французов, ни испанцев, ни итальянцев, каковые нации вкупе являются развратителем мира (Machiavelli 1983, book 1:55, p. 245; Макиавелли 1982, 432–433).

Вклад структуралистов заключался в том, что они увидели, что имитация моделей потребления богатых пересекает национальные границы. В этом смысле структуралисты предвосхитили демонстрационный эффект времен глобализации. Но сегодня, утверждаю я, демонстрационный эффект не только способствует росту потребления, но и мотивирует коррупцию, то есть создает потребность в более высоком доходе независимо от его законности.

Одним из важных аспектов глобализации стало то, что люди гораздо лучше осведомлены, чем в прошлом, об образе жизни в очень отдаленных от их дома местах. Другая важная ее сторона — более частое взаимодействие и сотрудничество с людьми из других стран. Когда люди с одинаковым уровнем образования и способностей работают вместе, но родились и выросли в разных странах и получают разный доход за те же навыки, то результат, как его ни назови — зависть, ревность, требование справедливой оплаты или просто возмущение несправедливостью, — будет тот, что люди из бедных стран небезосновательно почувствуют себя обманутыми и сочтут, что заслуживают такой же доход. Это осознание особенно сильно там, где люди работают в тесном сотрудничестве и могут напрямую видеть, какова в действительности их квалификация, а также насколько по-разному им платят. Наверно, нигде это не является более очевидным, чем в случае государственных чиновников из бедных стран или стран со средним уровнем дохода, которым часто платят мало, но которые в своих министерствах (развитие, финансы, энергетика и т. д.) в разном качестве взаимодействуют с богатыми иностранными бизнесменами и чиновниками38.

Ощущение того, что этим людям из бедных стран кажется несправедливостью, дает внутреннее оправдание коррупции, поскольку взятка тогда представляется просто компенсацией за несправедливо низкую зарплату или даже за несправедливую участь родиться и работать в бедной стране. Действительно, тем, кто должен принимать решения по контрактам на десятки или сотни миллионов долларов, получая при этом какие-нибудь сотни долларов в месяц и, кроме того, общаясь с людьми, которым платят по несколько тысяч долларов в день, очень сложно не дрогнуть перед лицом такой разницы в доходах. Совершенно не удивительно, что в этой ситуации коррупция начинает рассматриваться как шаг к устранению жизненной несправедливости. (Некоторые могут сказать, что по справедливости государственные служащие должны были бы сравнивать свой удел с гораздо более бедными людьми из их собственных стран. Но это нереалистично: мы все склонны сравнивать свое положение с положением людей своего круга, и в данном случае люди того же круга — те, с кем они часто взаимодействуют, — иностранцы.)

Роль, которую играет разница в оплате одинаковой работы, и то, как это влияет на коррупцию, также легко увидеть в случае с коренными гражданами более бедных стран, которые работают в своих странах, но на международные организации. Независимо от того, занимают ли они государственные должности (субсидируемые иностранными донорами) или работают в университетах, аналитических центрах или неправительственных организациях, их зарплаты на порядок превышают зарплаты их сограждан, которым платят по внутренним ставкам. Неудивительно, что такие оплачиваемые из-за рубежа, но местные по рождению бюрократы и ученые редко обращаются к коррупции: им очень хорошо платят и им нужно беспокоиться о своей международной репутации. Но неудивительно и то, что гораздо более высокие зарплаты, которые они получают за ту же работу, обескураживают и угнетают государственных служащих, находящихся на местной зарплате, и что последние начинают дополнять свой доход за счет взяточничества.

Если этим аспектом (выполнение одной и той же работы бок о бок с людьми, которым платят во много раз больше) пренебречь, то очень легко возложить вину за коррупцию на местную культуру. Реальность сложнее: коррупция рассматривается как доход, который в некотором смысле причитается тем, кто от рождения получил невыгодное гражданство. Как мы видели, один из способов превратить штраф за гражданство в премию — миграция; коррупция — просто другой способ сделать то же самое39.

4.4б Почему для борьбы с коррупцией почти ничего не будет сделано

Что же нам тогда делать с коррупцией в наше время гиперкоммерциализированного глобального капитализма? Здесь стоит вернуться к трем причинам роста коррупции, которые я назвал в начале этого раздела. Первая, идеологическая, проистекает из самой природы системы, которая возводит на пьедестал своих ценностей любые способы зарабатывания денег. Стимулы к коррупции изначально заложены в системе, и с этим ничего нельзя сделать, не меняя самой системы ценностей.

Вторая причина, потворство коррупции, связана с открытостью рынков капитала и наличием целого спектра услуг, предоставляемых либо в богатых странах, либо в налоговых убежищах, основная цель которых — привлекать воров из бедных стран или тех, кто уклоняется от налогов в богатых странах, обещая им, соответственно, иммунитет от судебного преследования, если они переместят свои деньги в страны с властью закона, или укрытие от налогов. Тут много что можно сделать. Покончить с налоговыми убежищами было бы относительно легко, если бы крупные страны, которые сами несут большие потери, поскольку их собственные граждане уклоняются от налогов, захотели это сделать. Некоторые недавние примеры показывают, что крупные страны, если и когда они решают действовать, вполне в силах побороть коррупцию: Соединенные Штаты успешно оспорили швейцарские законы о банковской тайне, Европейский союз вынес решение против нулевых ставок корпоративного налога в Ирландии и Люксембурге, Германия приняла жесткие меры против уклонения от уплаты налогов, поощряемого Лихтенштейном, а британский парламент потребовал, чтобы в налоговых убежищах, находящихся под властью Великобритании, таких как Каймановы острова и Британские Виргинские острова, были введены реестры состояний. Но подобные усилия позволят держать в узде только одну часть коррупции — ту, которая затрагивает сами богатые страны, теряющие доход из-за уклонения от уплаты налогов со стороны своих граждан.

Гораздо труднее иметь дело с другим аспектом коррупции, от которого богатые страны напрямую выигрывают, а именно с той ситуацией, что их банковские и правовые системы поощряют коррупцию в бедных странах, обещая иммунитет от судебного преследования. В этом случае политика богатых стран должна быть направлена против многочисленных жизненно значимых интересов в их собственных странах: банкиров и юристов, которые напрямую наживаются на коррупции; риелторов и застройщиков, зарабатывающих на коррумпированных иностранцах; политиков, университетов, НПО и аналитических центров, участвующих в «отмывании моральной репутации». Простого перечисления всех групп, заинтересованных в продолжении коррупции в третьем мире, достаточно, чтобы задуматься о том, насколько в реальности вероятно принятие каких-либо серьезных антикоррупционных мер.

Ситуация с этим видом коррупции аналогична ситуации с торговлей наркотиками и проституцией. Попытки устранить коррупцию и сократить употребление наркотиков и проституцию нацелены лишь на сторону предложения — странам вроде Украины и Нигерии велят контролировать свою коррупцию, Колумбии и Афганистану — сократить производство кокаина, секс-работникам — поменять профессию. Ни в одной из этих областей политика не направлена на сторону спроса, то есть против тех, кто выигрывает от коррупции в богатых странах, против потребителей наркотиков в Европе и США или против тех, кто пользуется услугами секс-работников. Причина не в том, что подход, нацеленный на предложение, более эффективен; есть веские аргументы в пользу того, что он менее эффективен. Причина в том, что преследовать сторону спроса намного сложнее политически. Поэтому следует скептически относиться к тому, что подобные же политические расчеты, касающиеся коррупции, изменятся в обозримом будущем.

Последняя причина коррупции, связанная с глобализацией, демонстрационный эффект. В этом случае тоже трудно представить, как его можно изменить, поскольку очень большие и широко известные различия в доходах между странами (и, следовательно, наличие больших премий или штрафов за гражданство) сохранятся в обозримом будущем, в то время как сотрудничество между людьми из разных стран, которые получают разную оплату за одну и ту же работу, станет еще более распространенным явлением. Скорее, мы можем ожидать роста оправдываемой подобным образом коррупции.

Можно ожидать, что борьба с той коррупцией, которая напрямую задевает могущественные державы, отнимая у них часть налоговых поступлений, получит достаточную политическую поддержку, и, возможно, такая коррупция будет уменьшена. Остальные ее разновидности изначально заложены в глобализацию того типа, который фактически имеет место; нам следует привыкнуть к выросшему уровню коррупции и относиться к ней как к логичному (почти нормальному) источнику дохода в эпоху глобализации. По самой своей природе он никогда не станет легальным (может быть, за исключением таких его проявлений, как политическое лоббирование), но он уже нормализуется и будет продолжать нормализовываться. Нам также надо признать свое лицемерие и перестать заниматься морализаторством и запугивать бедные страны: в богатых странах многие наживаются на коррупции, и та глобализация, которую мы имеем, делает это неизбежным.

Сноски:

2. Немного другое, но не менее подходящее определение ренты дано Марксом: «[доход,] величина [которого] определяется отнюдь не [его] получателем, а развитием общественного труда, независимым от [его] получателя, совершающимся помимо него» (Capital, vol. 3, part 6, chap. 37; Маркс и Энгельс 1955–1978, т. 25, ч. 2, 186).

3. Плюс, в некоторых случаях, на долю в прибыли от всего, что производится в другой стране с использованием капитала, принадлежащего людям с данным гражданством.

4. См. мою работу, в которой ценность гражданства каждой страны сравнивается не только для всех пар стран, но и для всех комбинаций стран и децилей дохода (например, ценность шведского гражданства для бразильца будет различной в зависимости от того, находится ли он в нижней или верхней части бразильского распределения доходов): Milanovic (2015).

5. Хотя иногда «лучшее» гражданство может быть более остро необходимо пожилым — когда, например, гражданство дает право на бесплатное медицинское обслуживание или проживание в доме престарелых.

6. Рабы тоже относились к субгражданам. В императорском Риме рабство было юридической, а не экономической категорией (Veyne 2001), но права рабов были ограничены по сравнению с правами свободных граждан, даже в тех случаях, когда они были богаты. Даже права вольноотпущенников не во всех отношениях совпадали с правами граждан, свободных по рождению.

7. Исключением из этого общего отсутствия заинтересованности по очевидным причинам была Великобритания, поскольку она контролировала огромные территории, населенные людьми с гораздо более низкими доходами. В 1948 году она подтвердила право свободного передвижения людей в пределах Содружества (в принципе существовавшее еще до Первой мировой войны), но затем, спустя двадцать лет, отменила его, приняв Закон стран Содружества об иммиграции. Авнер Оффер (Offer 1989) отметил часто сложное и двойственное отношение Великобритании к перемещениям «цветного» населения на «самоуправляющиеся» территории, такие как Австралия и Канада, которые номинально были равноправны с Индией, но часто отвергали свободное перемещение рабочей силы. Прием небелой рабочей силы сильнее всего тревожил самоуправляющиеся территории, возможно, потому, что большой приток индийцев сместил бы баланс политической власти не в пользу белого населения.

8. Зигмунт Бауман справедливо замечает, что право на мобильность стало новым «товаром высокого качества» (цит. по: Wihtol de Wenden 2010, 70). Люди из богатых стран могут свободно перемещаться, тогда как люди из бедных стран вынуждены оставаться там, где были.

9. Однако поначалу такой подход может увеличить миграцию, поскольку устранит нехватку денег как препятствие для переезда за границу.

10. Устранение существующих в настоящее время барьеров для свободного перемещения международной рабочей силы, согласно одному расчету, увеличило бы мировой доход более чем вдвое (Kennan 2014). Согласно Борхасу (Borjas 2015, table 1), прирост при центральном (ни оптимистическом, ни пессимистическом) сценарии составит почти 60% мирового ВВП. Во всех таких расчетах прирост достигается за счет увеличения предельного продукта труда мигрантов, который, оказываясь в более богатой стране, может пользоваться гораздо более совершенной инфраструктурой и большим количеством капитала.

11. Строки из сонета Эммы Лазарус «Новый Колосс» (в переводе Д. Бройтмана), выгравированные на пьедестале Статуи Свободы. — Прим. пер.

12. Исследования кредитов Всемирного банка и МВФ неизменно обнаруживают почти нулевой чистый эффект на экономический рост стран-получателей: Rajan and Subramanian (2005). И это несмотря на то, что доходность отдельных проектов, финансируемых за счет иностранной помощи или льготных кредитов, часто бывает положительной: Dalgaard and Hansen (2001).

13. См., например, обсуждение уменьшения надбавки за риск, так называемого эффекта империи, в: Ferguson and Schularick (2006).

14. Некоторые из этих инструментов стали анахронизмами (например, национальный платежный баланс и особенно двусторонние национальные балансы), потому что сегодняшняя глобализация существенно отличается от первой. Многие из наших подходов к экономике по-прежнему унаследованы от глобализации, какой она была в прошлом.

15. Поэтому используется также термин «глобальная фрагментация» производства (Los, Timmer, and de Vries 2015).

16. Институты, однако, имели значение для экспортеров капитала.

17. Для некоторых профессий физическое присутствие рабочей силы может остаться необходимостью, но ключевым моментом является то, что таких занятий будет меньше.

18. Мы по-прежнему исходим из того, что в кратко- или среднесрочной перспективе нереалистично ожидать значительного сокращения разрыва в доходах между странами.

19. Аристотель, утверждает, что внутри каждого сообщества существует philia (дружественность), но эта philia уменьшается концентрическими кругами, по мере того как мы удаляемся от самых узких сообществ (Аристотель 1983, 219–243).

20. К сожалению, нет эмпирических исследований, рассматривающих связь между глобализацией и коррупцией. Насколько мне известно, ближе всего к этому подошла статья Бенно Торглера и Марко Пьятти, которые, в рамках межстранового исследования, обнаружили, что и индекс глобализации страны, и индекс коррупции в ней положительно коррелируют с количеством миллиардеров: Torgler and Piatti (2013).

21. Эти опросы отличаются от опросов о реальных случаях коррупции, которые, на мой взгляд, предпочтительнее, но проводятся еще реже.

22. Результаты одного естественного эксперимента показали, с какой целью обычно создаются счета в налоговых убежищах (Johannesen 2014). В 2005 году, когда Европейский союз убедил правительство Швейцарии автоматически вычитать налог на проценты, начисляемые резидентам ЕС, имеющим счета в швейцарских банках, количество таких счетов сократилось примерно на 40% всего за четыре месяца.

23. По некоторым другим оценкам, в налоговых убежищах хранится чуть больше денег; одни авторы (Becerra et al. 2009) называют цифру в 6,7 триллиона долларов, другие — 5,9 триллиона долларов у Цукмана. Оценки до 2015 г. см. в: Alstadsaeter, Johannesen, and Zucman (2017).

24. International Monetary Fund, Balance of Payment Statistics Yearbook 2017, table A-1; IMF Committee on Balance of Payments Statistics, Annual Report 2010, table 2.

25. Фройнд относила миллиардеров к имеющим политические связи, «если имеются новостные материалы, связывающие его или ее состояние с прежде занимавшимися ими должностями в правительстве, близкими родственниками в правительстве или сомнительными лицензиями» (Freund 2016, 24). В эту группу также входят миллиардеры, фирмы которых являются приватизированными государственными предприятиями (в силу очевидной необходимости получения разрешения со стороны государства на такие сделки), и миллиардеры, чье богатство образовалось за счет нефти, природного газа, угля и других природных ресурсов. Контроль над физическим районом, в котором находятся эти ресурсы, опять же, часто зависит от разрешения со стороны государственных органов.

26. Рассчитано на основе данных, любезно предоставленных Кэролайн Фройнд и Сарой Оливер.

27. Так на это смотрел Макиавелли. В то время как свобода ведет к богатству («поскольку опыт показывает, что города никогда не возрастали во власти или богатстве, иначе как будучи свободными», — заявил он в письме к Франческо Веттори [цит. по: Wootton 2018, 40]), богатство порождает коррупцию. Именно поэтому республиканскую свободу (которую мы бы назвали демократией) можно найти только в бедных сельскохозяйственных обществах, таких как республиканский Рим и средневековые немецкие города, но не в коммерческом обществе наподобие Флоренции времен Макиавелли.

28. Джек Абрамофф стал довольно печально известным случаем лоббиста, который из-за множества сомнительных сделок и обслуживания сомнительных клиентов в конечном итоге был признан виновным и попал за решетку на шесть лет. Но, как говорят мне люди, работавшие в той же «отрасли», то, что сделал Абрамофф, не было чем-то исключительным; возможно, он просто действовал более прямолинейно и откровенно.

29. Этот вид коррупции, ограниченный несколькими высшими руководителями, не может рассматриваться как обычная коррупция. Более того, эти преимущества нельзя было передать следующему поколению.

30. В своей книге о коррупции в Нигерии Нгози Оконджо-Ивеала приводит пример электронных трансакций между различными министерствами как одну из мер, введенных для борьбы с коррупцией: Okonjo-Iweala (2018).

31. Считается, что контроль за движением капитала в 1960-х и 1970-х годах в Великобритании стал причиной создания финансовых офшорных зон, таких как Нормандские острова, где валютный контроль можно было обойти.

32. José Piñera, “President Clinton and the Chilean Model,” Cato Po- licy Report, January / February 2016, https://www.cato.org/policy-report/januaryfebruary-2016/president-clinton-chilean-model.

33. См: “Mauritius Largest Source of FDI in India, Says RBI,” Economic Times, January 19, 2018, https://economictimes.indiatimes.com/articleshow/62571323.cms.

34. В рецензии на книгу Оливера Буллоха «Манилэнд: почему воры и жулики сегодня заправляют миром и как его у них отобрать» (Bullough 2018) Вадим Никитин (London Review of Books, February 21, 2019) цитирует то место в книге, где один лондонский пиарщик описывает свои цели в отношении коррумпированных иностранных клиентов, которых он обслуживает: он должен сделать их «непотопляемыми», превращая их в «филантропов», и «неприкасаемыми», угрожая дорогостоящими исками о диффамации. Метод хорошо работает.

35. Блэк, Краакман и Тарасова (Black, Kraakman, and Tarassova 2000, 26) пишут, что «после краха банка „Менатеп“ в середине 1998 года Ходорковский перевел его качественные активы в новый банк, „Менатеп-СПб“, предоставив вкладчикам и кредиторам ковыряться в останках старого банка. Чтобы гарантировать, что эти трансакции невозможно будет отследить, Ходорковский сделал так, что грузовик, в котором везли большую часть документов банка „Менатеп“ за предыдущие несколько лет, съехал с моста в реку Дубна. Где эти документы, предположительно, и будут оставаться». Они также описывают покупку акций ЮКОСа и разговоры о том, что около 4,4 миллиарда долларов государственных средств, переданных банку Ходорковского, «так и не поступили предполагаемым получателям» (p. 14).

36. По состоянию на 2018 год Леонид Блаватник был третьим в списке богатейших людей Великобритании; за заслуги в деле филантропии он получил рыцарский титул.

37. Гипотеза относительного дохода, предложенная для объяснения потребления Джеймсом Дюзенберри в 1949 году, основывалась на аналогичных рассуждениях: наше потребление реагирует на то, что мы воспринимаем как нормальное или желаемое потребление в своем кругу.

38. Мой сербский друг, который работал в сфере общественного питания, обслуживая американские силы в Ираке, сказал мне, что, по расхожему среди подрядчиков мнению (наверное, слегка преувеличенному), за одну и ту же работу американцу заплатят 100 долларов, восточноевропейцу — 10, а африканцу — 1.

39. Однажды, незадолго до финала чемпионата мира по футболу, я очень дорого, по цене черного рынка, купил билет у одного из футбольных чиновников из африканской страны, которому он, скорее всего, достался бесплатно. Продавая его, он не чувствовал никакого смущения, точно так же как я — покупая. Я подумал, что он, должно быть, (законно) сравнил свою обычную низкую зарплату с зарплатой такого же футбольного чиновника где-нибудь в Швейцарии и решил, что у него есть право подзаработать. Это не так легко оспорить.

03.02.2026

↑