Оригинал статьи был первоначально опубликован в Востоковедные полевые исследования: Материалы Всероссийской научной конференции (2021-2022 гг.). В 2 т. Т. 2. Избранные доклады: Ин-т востоковедения Росс. акад. наук: отв. ред.: Ю.А. Пронина — М.: ИВ РАН, 2023.

Автор Д. В. Мелентьев

Аннотация. Настоящая статья посвящена полевым востоковедным исследованиям, которые проводили сотрудницы советских женотделов в первой половине 1920-х в Туркестане. В данном исследовании предпринимается попытка ввести в научный оборот новые архивные документы туркестанских женотделов, а также проанализировать их в контексте взаимодействия власти и академического знания. Я демонстрирую это на трех взаимосвязанных примерах. В первом, сотрудницы женотделов пытались получить этнографическую информацию, занимаясь анкетированием для выстраивания эффективных стратегий раскрепощения мусульманок. В анкетах фиксировались сведения о мировоззрении, быте и жизни женщин коренных народов региона. Во втором, сотрудницы обратились к эпистолярному наследию путешественников, ученых и колониальных администраторов Туркестанского генерал-губернаторства. Об этом свидетельствует список рекомендованной литературы «по женскому вопросу», с которым следовало ознакомится сотрудницам женотделов. В третьем, сотрудницы самостоятельно обратились к местным ученым-востоковедам и этнографам за разъяснениями, почему местные жители относились к низкому социокультурному статусу женщины как нормальному явлению. В ходе исследования было установлено, что анкетирование, изучение колониальной литературы и прямое обращение к ученым оказалось бесполезными попытками понять коренные культуры народов региона и скорее мешало раскрепощению.

Введение

Гендерная политика большевиков в первой половине 1920-х в Туркестане опиралась на этнографическое и востоковедное знание. Информация о мировоззрении и быте мусульманок являлась важным ресурсом раскрепощения. Главным институтом, который занимался раскрепощением в РСФСР, а затем СССР был женский отдел (женотдел). Первым появился московский центральный отдел (ЦО) в феврале 1920 года, в марте аналогичный ЦО открылся в Ташкенте — столице Туркестанской автономной советской социалистической республике (ТАССР), которая находилась в составе РСФСР. В 1921 году в структуре московского ЦО появилось Восточное бюро, которое занималось раскрепощения на мусульманских окраинах [1, л. 20–22]. Восточное бюро рекомендовало ташкентскому ЦО изучить повседневную жизнь, быт и мировоззрение мусульманок. Гражданская война (1918–1922), которая в Туркестане приобрела вид борьбы с басмачеством (вооруженной оппозицией) заставляла местные власти идти на уступки. Басмачи требовали прекращения раскрепощения мусульманок, считая его «попиранием законов ислама» [2, с. 3]. Регулярное функционирование туркестанских женотделов началось только в 1923 году [3, с. 34], но к этому времени инфраструктура раскрепощения распалась, поэтому всю деятельность пришлось выстраивать с нуля.

В советской историографии о научном изучении жизни и быта туркестанских мусульманок в контексте гендерной политики сведений найти не удалось [4]. Советская литература пыталась сформировать нарратив о героическом и трагическом раскрепощении под руководством коммунистической партии. О многочисленных проблемах, которые стояли на пути сотрудниц женотделов особенно в первой половине 1920-х упоминается редко. Советская историография фокусировалась в основном на Худжуме (1927, пер. с узб. «наступление»), который был связан с ликвидацией паранджи среди городских мусульманок Узбекской ССР. Худжум до сих пор остается изучаемой темой в основном в англоязычном академическом мире, а первая половина 1920-х проработана поверхностно. Тема освоения культур туркестанских мусульман женотделами затрагивалась Дугласом Нортропом [5]. Однако, целью его исследований было установление, как этнографическое, востоковедческое и антропологическое знание влияло на конструирование узбекской нации в конце 1920-х и 1930-е гг. Цель настоящего исследования ввести в научный оборот документы, в которых отражено изучение мусульманок сотрудницами туркестанских женотделов в первой половине 1920-х. В статье я рассматриваю проблему накопления нового и использования колониального знания сотрудницами женотделов.

Этнография в туркестанских женотделах

Этнографическое изучение туркестанских мусульманок сотрудницами женотделов началось в 1923 году. В моем распоряжении есть несколько анкет, которые представляют набор вопросов, содержащих информацию об отношении мусульманок к калыму (брачный дар, выплачивавшийся родственниками жениха семье невесты), многоженству, ранним бракам и др. Анкеты демонстрируют, что обряды перехода являлись неотъемлемой компонентой локальной идентичности.

Обследование Сайрамской волости Чимкенсткого уезда проводила Капитолина Судакова [6, л. 185–187]. Она отметила, что в волости произошло серьезное сокращение населения. В дореволюционный период там проживало 25 тысяч жителей, но вследствии Первой мировой (1914–1918) и Гражданской войны, а также голода к 1923 году осталось всего около 10 тысяч человек, причем количество женщин было больше, чем мужчин. Основным контингентом были узбеки, кроме них проживали киргизы (казахи) и русские. В Сайрамской волости мусульмане мужчины и женщины делили домашние обязанности поровну. Женщины в основном проводили время дома и не были вовлечены в широкие социальные отношения. Мужчины проводили много времени вне дома, не сообщая женам, где и с кем находятся.

В поселках Сайрамской волости проживали члены большевистской партии и Союза «Кошчи» — объединения малоземельных и безземельных дехкан (крестьян), батраков, арендаторов и кустарей [7, с. 34–42]. Однако, партийная принадлежность и участие в советских организациях не влияли на мировоззрение населения, оно придерживалось мусульманским ценностям. Например, продолжал существовать калым, умыкание невест, многоженство, а также передача жены по наследству у киргиз (казахов). Советизация Сайрама была поверхностной, о чем свидетельствует мнение местных жителей о калыме. Мусульмане Сайрама считали калым «платой за расходы отца за прокорм и воспитание девочки, говоря, что трудно вырастить девочку, большие расходы. Поэтому жениху лучше платить с малых лет, получается, что он ее одевает и отцу легче» [6, л. 185–187].

Закон о повышении брачного возраста до 16 лет приняли в 1921 году, но до 1923 года он не работал [8, л. 17–21]. Родители девочек поддерживали новый закон, поскольку собирали «больше калыма». Население Сайрама выступало против снятия паранджи: «… говорят о законе (шариате), да и женщина еще темна, женотдел плохо работает в волости, узбечки ничего не знают об изменении их правового положения» [6, л. 185–187]. Кроме повышения брачного возраста жители Сайрама поддерживали открытие женских школ. Просвещение было признано туркестанскими женотделами главным методом раскрепощения мусульманок. Просвещение находило сдержанную поддержку среди городского населения и улемов (ученых-правоведов). Однако подавляющее большинство мусульман относилось к девушкам, получавшим образование в советских школах плохо. Например, это отражено в автобиографии, написанной в 1925 году сотрудницей ташкентского ЦО Муаззамой Махзумовой:

«Сагитированная своим мужем я поступила в школу. Но, в те годы, женщины, обучающиеся в советских школах, производили невыгодное впечатление в глазах многих истинно-мусульман, которые учащихся женщин считали самыми испорченными» [9, л. 1].

Также было проведено анкетирование в оседлом земледельческом ауле Коуки Казак Екен, Тохтамыского района Мервского уезда, Туркменской области [10, л. 37–39]. Анкета анонимная, но, вероятно, обследование могла провести кандидат уездного городского комитета, член аульного совета и волостной организатор по работе среди женщин Огул Набат Наркулиева, а ответы на русский язык записывала инструкторша либо переводила после [11, с. 48–49]. Также можно предположить, что О. Н. Наркулиева описывала собственную жизнь и быт в этом ауле. В анкете нет данных о численности, проживавших в ауле, но описаны брачные и семейные обычаи туркмен:

«При посторонних мужчинах женщина не разговаривает, закрывает платком рот, кроме своего мужа с одной посуды не кушает, придерживается воспитанию детей, поклонению старшим, сохраняется сватовство за невесту, женщины едут на верблюдах, мужчины на лошадях. Невестки закрываются крепко свадебным покрывалом, со звонками и погремушками без танцев. Невеста заходит в кибитку пригороженной кошмой и ждет пока явится жених, который до утра не видит ее лица, затем она остается месяц (у жениха), а затем возвращается к родным, до уплаты остатка калыма, т. к. вначале платят половину. Жених заходит к невесте, невеста расстёгивает у жениха пояс, затем завязывает голову, снимает с него обувь, на утро, заходят товарищи и срывают пуговицы с его рубашки …» [10, л. 37–39].

Помимо этого, в анкете есть описание повседневной жизни туркменки: «встают с рассветом, молятся богу, разжигают огонь, приготавливают чай и обед, кормят семью, затем приступают к уборке и кустарным работам» [10, л. 37–39]. В ауле отсутствовало многоженство, поскольку калым был очень дорогим — 200 верблюдов. Как указано в анкете, отношение населения к ликвидации многоженства, калыма, повышению брачного возраста и снятию паранджи (хотя туркменки ее не носили!) было негативным. Таким же было отношение к местным коммунистам из-за того, что они не верили в бога.

В анкете, описывающей устройство аула Бай, Отамышской волости, Мервского уезда, Туркменской области, как и предыдущей, содержится мало информации [12, л. 40–41]. Возможно, ответ кроется в том, что туркменки, как и многие мусульманки боялись всяких записей личной информации и любой документации, о чем в 1923 году сообщала руководительница полторацкого (ашхабадского ЦО) А. Визирова [13, л. 1–4]. Кто проводил исследования в ауле Бай неизвестно. В анкете приводятся сведения о численности населения: до Первой мировой в ауле проживало 1250 человек, а на момент анкетирования — 1100 (530 женщин и 570 мужчин) [12, л. 40–41]. В отличие от предыдущей анкеты, которая содержала описание брачных и семейных ритуалов туркмен, здесь характеризуется внешний вид женщин:

«Девушка ходит в небольшой тюбетейке с распущенными волосами, видна ее шея и подбородок. Иногда на богатой туркменке имеется серебра более пуда, на всех пальцах большие серебренные кольца с большими красными камнями, есть большие браслеты от кисти рук до локтя, а также на голове всевозможные украшения» [12, л. 40–41].

В ауле Бай также придерживались уплаты калыма, но, как и в ауле Коуки Казак Екен не существовало многоженства по причине дороговизны калыма. Как и в предыдущих двух анкетах указывалось, что местные жители позитивно относятся к просвещению и созданию женских школ.

Сотрудницам туркестанских женотделов было трудно проводить анкетирование. Во-первых, требовалось знать один из местных языков (узбекский, туркменский и др.), с чем наблюдались проблемы. За неумение разговаривать на местных языках в 1925 году на Среднеазиатском совещании работников среди женщин сотрудниц критиковал секретарь Среднеазиатского бюро ЦК ВКП(б) Исаак Абрамович Зеленский (1890–1938) [14, л. 31–36]. Во-вторых, в женотделах работали преимущественно русские, еврейки и татарки, коренных жительниц было мало. Важную роль медиаторов между европейками и мусульманками играли татарки, которые как правило владели русским и местными языками, поэтому их приглашали в женотделы в качестве переводчиц. В-третьих, большинство сотрудниц были переброшены в регион из России. Например, руководительница ташкентского ЦО Серафима Тимофеевна Любимова (1898–1970) была родом из Саранска, ее коллега Евсталия Александровна Росс (1896–1987?) из Москвы, Кроль была переброшена с женотдельской работы из Донбасса, Надежда Александровна Клейман (1896–?) из Тулы, где работала заведующей местным женотделом [15, л. 15–17]. В-четвертых, проблемой являлась частая смена кадров, которая наблюдалась повсеместно. Переброска сотрудниц занимала время: прибывая на новое место даже в рамках одного региона или области, нужно было познакомиться с партийцами, понять поддерживают ли они раскрепощение, вникнуть в дела предшественниц. В-пятых, сотрудницы женотделов до 1925 года не получали зарплату, поэтому дополнительно трудились на каком-нибудь производстве, наркомате или другой партийной структуре [16, л. 8–13]. Кроме того, сотрудницы покидали женотделы, поскольку зачастую являлись многодетными матерями.

Ориентализм в туркестанских женотделах

Новой попыткой выйти из ситуации непонимания туркестанских коренных культур (городской, кочевой и горский) стало составление списка рекомендованной литературы «по женскому вопросу» [17, л. 6–13]. Этот список литературы можно назвать «классикой туркестанского ориентализма». В него вошли труды российских путешественников, ученых и колониальных администраторов. Список составлен небрежно, не всегда указаны работы, с которыми следовало ознакомиться, иногда фигурирует лишь фамилия автора. Также неизвестно, кто являлся составителем документа, но у меня есть предположения.

Первое — составителем могла быть С. Т. Любимова. Из ее дневниковых записей известно, что перед приездом в Ташкент она прочла очерки географа Петра Петровича Семенова-Тян-Шаньского (1827–1914), ознакомилась с каким-то сводом шариата (составителя она не указала) и обычным правом туркмен (адат) по очеркам востоковеда А. Ломакина [18, с. 6]. Неизгладимое впечатление на С. Т. Любимову оказали мемуары Варвары Федоровны Духовской (1854–1913) жены туркестанского генерал-губернатора (1898–1900) Сергея Михайловича Духовского (1838–1901). Я выяснил, что С. Т. Любимова обращалась к «Туркестанским воспоминаниям» В. Ф. Духовской много раз: в дневнике, опубликованном в 1925 году, брошюре 1925 года — «За новый быт» [19, с. 29], брошюре 1930 года, посвященной национальной политике [20, с. 16–18], а также в собственных воспоминаниях, вышедших в 1958 году [21, с. 12]. Не исключено, что именно С. Т. Любимова могла составить список, обратившись к хранилищу Туркестанской публичной библиотеки в Ташкенте, переданной образованному в 1918 году Среднеазиатскому государственному университету (САГУ) [22, с. 60–70].

Второе — ташкентский ЦО мог обратиться к местному академическому сообществу. В первой половине 1920-х туркестанские ученые активно занимались развитием высшего образования в регионе. К тому времени в Ташкенте уже существовал упомянутый выше САГУ, а также Среднеазиатский коммунистический университет (САКУ, открытый в 1918 как Рабоче-дехканский университет). Помимо этого, некоторые представители местного научного сообщества находились в регионе еще в дореволюционный период, поэтому могли лично знать авторов, которые указаны в списке рекомендованной литературы. По моему мнению, местную интеллигенцию следует считать коллективным автором списка литературы. Я полагаю, что в список попали наиболее известные произведения путешественников, ученых и колониальных администраторов, но при этом составители не учли, что некоторые труды не содержат никаких сведений о мусульманках. Единственное, чем эти работы могли быть полезны — это информацией общеисторического характера. Учитывая, что многие сотрудницы были приезжими, очерки по истории Туркестана способствовали расширению их кругозора.

Список рекомендованной литературы состоит из 21 наименования. Здесь я обратился только к тем исследованиям, которые напрямую затрагивают гендерную проблематику дореволюционного Туркестана. Одним из первых пытался описать положение мусульманок востоковед Лев Феофилович Костенко (1841–1891). В списке литературы не указано, какое именно произведение автора стоило прочесть. Очерки Л. Ф. Костенко посвящены экономической истории Туркестана. Внимание женщинам — киргизкам (казашкам) и сартянкам (городским жительницам) уделяется в работе «Туркестанский край» [23]. Л. Ф. Костенко порицал брачные обычаи киргиз, например, писал, что «родители сговаривались о женитьбе детей сразу после рождения, при этом не спрашивая их мнения по достижению дееспособного возраста. Брак невозможен без уплаты калыма» [23, с. 342–343]. Также критиковал воспитание детей говоря, что оно проходит грубо, им уделялось мало внимания. Негативно Л. Ф. Костенко оценивал «нравственное состояние» городских коренных жителей: «На жену сарты смотрят как на рабочую скотину, или как предмет удовлетворения страсти, почему она не пользуется никаким уважением» (что влекло за собой обоюдные измены) [23, с. 373].

Сотрудницам женотделов предлагалось прочесть уникальное исследование, посвященное жизни мусульманок — «Очерк быта женщин оседлого туземного населения Ферганы», созданное супругами Наливкиными [24]. Владимир Петрович (1852–1918), оставил военную карьеру, занявшись этнографией и просветительством [25, с. 17–63]. Из Ташкента Наливкины переехали в Наманган, затем в кишлак Нанай, где старались воспроизводить образ жизни коренного населения. Мария Владимировна (1858–1917) носила паранджу, а муж традиционные мужские халаты [26, с. 62–69]. М. В. Наливкина стала первой европейкой, которой удалось изнутри изучить повседневность кишлачных мусульманок Туркестана [27, с. 11–16]. Скорее всего, она знала один из местных языков (тюрки или фарси). В очерке, помимо этнографического описания, присутствуют антропологический и психологический портрет мусульманок, анализ сур Корана, указывающих на положение женщины в обществе.

О глубине погружения в жизнь коренного населения и симпатиях к нему свидетельствует протекционистский тон описания и апологетика расхожим клише о туркестанских мусульманках. Наливкины утверждали, что мусульманки «мало религиозные», они находили множество отговорок, чтобы не совершать молитвы (намаз) [24, с. 151]. Рвение к духовной чистоте испытывали образованные мусульманки коих было немного. Паранджу на девочек надевали с 12 лет, тогда же заканчивалось детство и начиналась взрослая жизнь. Девочку морально готовили к замужеству, о котором родители постоянно напоминали. Следствием частых бесед и напоминаний о браке становилась зацикленность на свадьбе, без которой девушки не представляли жизнь «правильной». Наливкины утверждали, ссылаясь на слова приятельницы семьи-сартянки, что «в 12–13 лет, девочкой овладевает столь пламенное желание сочетаться браком, что все ее помыслы останавливаются исключительно только на этом вопросе» [24, с. 193].

Как у кочевых народов среди сартов практиковалась уплата калыма и махра, о котором, в отличие от Наливкиных, этнографы редко упоминали. Махр — это имущество или подарки, которые передавал муж супруге в момент заключения брака. Калым среди сартов выплачивался деньгами и не единовременно, растягиваясь на долгий период, также дополнительно готовили подарки в виде продовольствия, например, несколько пудов муки, риса, что зависело от материального состояние семей и договоренностей [24, с. 202]. Наливкины не порицали многоженство, не обвиняли мужчин в похотливости и порочности. Наливкины объясняли появление второй или третьей жены необходимостью в прислуге (домработницах). Наливкиным был известен случай, когда первая (или старшая) жена предложила супругу взять еще несколько жен, чтобы они ухаживали за четырьмя маленькими детьми, пока она занимается хозяйством. Как правило между женами не возникали бытовые конфликты или ссоры на почве проведения ночей с мужем, они жили дружно, умели договариваться и решать проблемы согласовано [24, с. 223].

Наливкины опровергали стереотип о маргинализации мусульманок: «несмотря на кажущуюся замкнутость женщины, на скрывание ее от посторонних глаз и скрывание под чимбетом и паранджой, жизнь семьи не только никогда не является секретом для соседей и знакомых, но, наоборот, вполне известна им во всех не только материальных, но и нравственных подробностях» [24, с. 137]. Наливкины намекали, что внешние наблюдатели, не способны понять местный гендерный порядок, который они знали поверхностно, находясь внутри него непродолжительное время. Наливкины неоднократно упоминали о побоях, которые мужья наносили женам, причем эта информация подавалась как норма отношений между супругами, не подвергаясь критике. Более того, Наливкины знали, что мусульманки специально извещали соседей о домашних неурядицах, тем самым защищаясь от побоев и тирании мужа. В заключении Наливкины призывали не гиперболизировать проблему домашнего насилия в Туркестане, предлагая обратить внимание на угнетенное положение женщин в христианском мире: «несмотря на те права, которые снабжают мужчину и религия, и обычное право, тирания мужа здесь в сущности гораздо меньше, чем в Европе» [24, с. 138].

Упомянут в списке и востоковед Александр Поликарпович Шишов (1860–1936) и его очерк «Сарты» [28]. Часть работы, посвященная мусульманкам, страдает отсутствием оригинальности. Все описания мусульманок взяты из работы Л. Ф. Костенко, Наливкиных и одноименного очерка «Сарты» исламоведа и туркестанского чиновника Николая Петровича Остроумова (1846–1930). А. П. Шишов оправдывает отсутствие новизны тем, что про мужчин-сартов писать легко, поскольку все путешественники, ученые и чиновники неизбежно с ними сталкивались. Женщин же в публичном пространстве было трудно найти, если же кому и удалось пообщаться с мусульманкой, то она скорее всего была проституткой [28, с. 315].

Другая значимая для сотрудниц женотделов брошюра является на удивление неизвестной или забытой «Современное правовое положение мусульманской женщины» под авторством Н. П. Остроумова [29]. В научной литературе о брошюре не удалось обнаружить никакой информации [30]. Возможно, так произошло потому, что при публикации в 1911 году редактор ошибся с инициалами, вместо «Н.П.», указав «Н.Н.», поэтому электронные каталоги библиотек (например, РГБ) не выдают эту работу в именном списке автора. В очерке Н. П. Остроумов обратился к наиболее сложным вопросам, с которыми столкнулись женотделы в первой половине 1920-х: юридическая природа мусульманского брака, полигамия, условия правильного заключения и расторжения брака, обязанности супругов, положение вдовы, роль женщины в обществе.

Н. П. Остроумов анализировал положение мусульманки в отрыве от туркестанской действительности, представляя некий идеал, опираясь на предписания Корана и другие источники мусульманского права. Н. П. Остроумов в основном описывал «прогрессивный» пример раскрепощенных турчанок, которые влияли на мусульманок Волго-Уральского региона. Российские мусульманки по примеру турчанок организовывали женские просветительские кружки. Н. П. Остроумов обращался к известной ему литературе «по женскому вопросу», в частности к брошюре казанской феминистки Ольги Сергеевны Лебедевой (1857–1909) — «Об эмансипации мусульманской женщины» [31].

О. С. Лебедева являлась сторонницей изучения мусульманского Востока, поэтому продвигала создание Общества востоковедения в Ташкенте, которое уже пытались открыть, но никак не могли найти поддержки властей. Общество появилось в 1901 году, и, по словам Н. П. Остроумова благодаря усилиям О. С. Лебедевой [32, с. 130]. В своей брошюре Н. П. Остроумов цитирует О. С. Лебедеву, но относится к ее мнению скептически, опираясь на позицию туркестанских улемов, которым он давал прочесть работу: «Туркестанские ученые туземцы отнеслись к мыслям г-жи Лебедевой не только отрицательно, но и враждебно. Некоторые из них говорили, что г-жа Лебедева или нарочно исказила в своей брошюре факты, или она совершенно не знает Коран и шариат» [29, с. 7]. Кроме того, Н. П. Остроумов цитировал брошюру азербайджанского журналиста Ахмеда Агаева (1869–1939) — «Женщина по исламу и в исламе», которая, кстати, также заявлена в списке литературы для сотрудниц женотделов.

В целом Н. П. Остроумов, по моему мнению, не дал четкого ответа на вопрос, почему же закрепощена мусульманка? Из брошюры можно сделать вывод, что изначально пророк Мухаммед провозгласили женщину относительно свободной и равной мужчине, но вероучение под влиянием локальных традиций оказалось искажено. Мужчины, которые имели высокий социальный статус и поэтому имевшие возможность регламентировать нормы этики отказали женщинам в преференциях, гарантированных Кораном и Сунной (предание с примерами деяния пророка). По причине этого видоизменения женщина оказалась под гнетом неграмотных толкователей шариата, которые интерпретировали догматы как им было выгодно, а народ не мог возразить поскольку пребывал в невежестве и безграмотности.

Самой поздней по времени публикацией в списке литературы указан очерк востоковеда Нила Сергеевича Лыкошина (1867–1923) — «Пол жизни в Туркестане» [33]. Н. С. Лыкошин занимал руководящие посты в колониальной администрации Туркестана. По долгу службы и научной деятельности (переводил и публиковал мусульманские рукописи) был знаком с Н. П. Остроумовым и тюркологом Василием Владимировичем Бартольдом (1869–1930) [34, с. 124–141]. Очерк «Пол жизни в Туркестане» содержит оригинальную информацию и не страдает вторичностью, повествуя о жизни коренного населения Ташкента, которую автор наблюдал на протяжении 35 лет.

Н. С. Лыкошин признает, что российское присутствие в регионе ощутимых изменений в жизни коренных жителей не произвело. Сохранилось традиционное устройство семьи, быта и дома сартов с разделением на мужскую и женскую половины вместе с глухими стенами и отсутствием окон, выходящих на улицу. По словам Н. С. Лыкошина, за этими стенами скрывалась сартянка, которая по любознательности превосходила европеек. При этом Н. С. Лыкошин подмечал несмотря на то, что сартянка «затворница» она всегда знает, что происходит за пределами «гаремной тьмы». Более конкретных сведений о положении мусульманок Н. С. Лыкошин не оставил. После Октябрьской революции Н. С. Лыкошин преподавал этнографию в САГУ и еще нескольких учебных заведениях. Вопреки лояльности советской власти Н. С. Лыкошину не позволили остаться в регионе. В 1921 году его выслали из ТАССР как бывшего чиновника колониальной администрации.

Список рекомендованной литературы «по женскому вопросу» мог влиять на восприятие и воспроизводство сотрудницами женотделов ориенталистской риторики. Она имела место, но я считаю, что ориентализм женотделов не носил дискриминационного характера. Ориентализм женотделов был «наивным», внутри него содержалось желание «освободить» мусульманку от жестких этических рамок, сделать ее более открытой обществу и государству. Репрезентации мусульманок, которые сейчас выглядят очевидно колониальными в 1920-е представлялись «естественными». В описаниях жизни и быта туркестанских мусульманок путешественники, ученые, колониальные администраторы и сотрудницы женотделов были похожи. Никто из них, за исключением Наливкиных, не смог предоставить оригинальные знания о мусульманках. Наблюдатели были солидарны — мусульманам нужны гуманистические достижения европейской культуры.

Патриархальное востоковедение

Кроме списка рекомендованной литературы «по женскому вопросу» я обнаружил доклад журналиста Каца. По поручению ташкентского ЦО, в 1925 году Кац взял интервью у ташкентских востоковедов [35, л. 36–41]. Среди опрошенных были исламовед Александр Эдуардович Шмидт (1871– 1939), лингвист Петр Евдокимович Кузнецов (1870–?), Абубакир Ахмеджанович Диваев (1855–1933), востоковеды Михаил Степанович Андреев (1873–1948) и Александр Александрович Семенов (1873–1958). Кац задавал респондентам три вопроса: как мусульмане относятся к закрепощению женщин? Как профессора объясняют причину закрепощения? Как профессора оценивают деятельность женотделов среди мусульманок?

Профессора не дали внятных ответов на вопросы. П. Е. Кузнецов ни на один вопрос не ответил, А. А. Диваев говорил много и о чем угодно, но только не по существу, А. А. Семенов свое мнение не высказал, а М. С. Андреев лишь рассказывал истории о хамском отношении мусульман к женщинам. Развернуто на вопросы ответил только А. Э. Шмидт. Во-первых, он считал, что «мусульмане на закрепощение женщин смотрят как на нормальное явление, ибо так сказал Мухаммед, следовательно, все верующие должны свято чтить это» [35, л. 36–41]. Во-вторых, А. Э. Шмидт закрепощение туркестанских мусульманок объяснял «некультурностью нации, кроме того, сильно развитым чувством самца и охраны нравственности своих самок говорит в каждом мусульманине» [35, л. 36–41]. В-третьих, А. Э. Шмидт признался, что с деятельностью женотделов не знаком, но культурно-просветительскую работу среди мусульманок приветствовал, заметив, что считает обязательным устройство отдельных школ для девочек. Профессора подчеркивали, что не хотят огласке своего мнения, мотивируя отказ нежеланием обострять или портить отношения с мусульманами, среди которых они вели работу, публикация в газете могла принести ущерб их интересам [35, л. 36–41].

Интервью показали, что профессора старались не затрагивать тему раскрепощения, как в своей работе, так и собственной повседневной жизни. Это может свидетельствовать, с одной стороны, о незначительности деятельности женотделов, нахождении их на периферии социально-политической и культурной жизни региона, с другой, о несознательности мужчин. Отказ отвечать на вопросы журналиста говорит о том, что раскрепощение было острой, болезненной и неудобной темой для всех: власти, академического сообщества и коренных жителей. Про раскрепощение востоковеды предпочитали молчать, чтобы сохранить симпатии в мусульманском обществе; партийцы, чтобы стабилизировать политическую систему, которой требовалась поддержка коренного населения; мусульмане не хотели перемены гендерного режима, потому что не видели в нем дискриминации и несправедливого отношения к женщинам.

Заключение

Документы, введенные в научный оборот в настоящей статье, открывают неординарные стороны гендерной политики в советском Туркестане. Работа в московских архивохранилищах позволяет переосмыслить раскрепощение и отказаться от советского нарратива о его успешности. Архивные документы демонстрируют, что, по крайней мере в первой половине 1920-х советскую гендерную политику в Туркестане можно назвать провальной. Мое исследование показывает, что женотделы пытались через науку — этнографию, востоковедение, позднее антропологию «открыть» для себя коренные культуры региона, изучить быт и мировоззрение мусульманок.

Этнографические исследования или анкетирование было важным шагом в этом направлении, но из-за незнания местных языков труднореализуемо. Информация в анкетах воспроизводила поверхностные сведения, которые были записаны десятилетиями назад путешественниками, учеными и чиновниками Туркестанского генерал-губернаторства. К этой литературе вскоре и обратились сотрудницы женотделов. Если они ее читали, скорее всего не обнаружили никакой новой информации, а почерпнули еще больше ориенталистских стереотипов. Поэтому дореволюционная «классика туркестанского ориентализма» скорее мешала, нежели способствовала раскрепощению.

Обращение ташкентского ЦО к местному академическому сообществу не принесло результатов. Профессора дали понять, что для них раскрепощение не имеет значения. Ученые ничего не о нем знали или делали вид не только потому, что не желали вызвать негативную реакцию мусульман, совместно с которыми вели исследования, но и по причине личного отрицательного отношения к раскрепощению и женотделам. Мнение, которое высказать А. Э. Шмидт содержало ориенталистские, расистские и дарвинистские утверждения. Может быть, доклад Каца не публиковали исключительно по этическим соображениям, поскольку мнение А. Э. Шмидта о раскрепощении и мусульманах выставляло в невыгодном свете советскую власть и ее антиколониальную риторику.

Литература

1. Российский государственный архив социально- политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 10. Д. 39. Л. 20–22.

2. Любимова С. Т. За пять лет. За пять лет. Сборник по вопросам работы коммунистической партии среди женщин Средней Азии / под ред. Женотдела Средазбюро ЦК РКП. М.: Центральное изд. народов СССР, 1925. С 1–3.

3. Москалев В. Узбечка. М.: Изд. охраны материнства и младенчества НКЗ, 1928. 48 с.

4. Шукурова Х. С. Коммунистическая партия Узбекистана в борьбе за раскрепощение женщин (1924–1929 гг.) Ташкент: Госиздат УзССР, 1961. 151 с; Пальванова Б. П. Эмансипация мусульманки. М.: Наука, 1982. 287 с; Минеев В. Н. Становление и развитие культурно-просветительной работы среди женщин Узбекистана (1918–1941 гг.). Ташкент: ФАН, 1990. 132 с.

5. Northrop D. Veiled Empire: Gender and Power in Stalinist Central Asia. London: Cornell University Press, 2004. 392 p; Нортроп Д. Национализация отсталости: Пол, империя и узбекская идентичность. Государство наций: Империя и национальное строительство в эпоху Ленина и Сталина / под ред. Р. Г. Суни, Т. Мартина; пер. с англ. В. И. Матузовой. М.: РОССПЭН, 2011. С. 235–272.

6. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 10. Д. 441. Л. 185–187.

7. Скалов Г. Опыт классового расслоения в условиях Туркестана. Союз «Кошчи» и его роль в общественной жизни Туркестана. Жизнь национальностей: кн. 2. / под ред. Г. И. Бройдо, М. Султан-Галиева и др. М.: Изд. народного комиссариата национальностей, 1923. С. 34–42.

8. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 446. Л. 17–21.

9. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 433. Л. 1.

10. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 10. Д. 442. Л. 37–39.

11. Туркменки в Советах / За пять лет. Сборник по вопросам работы коммунистической партии среди женщин Средней Азии / под ред. Женотдела Средазбюро ЦК РКП. М.: Центральное изд. народов СССР, 1925. С. 48–49.

12. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 10. Д. 442. Л. 40–41.

13. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 10. Д. 222. Л. 1–4.

14. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 419. Л. 31–36.

15. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 428. Л. 15–17.

16. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 445. Л. 8–13.

17. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 432. Л. 6–13.

18. Любимова С. Т. Дневники женотделки. Ташкент: Средазкнига, 1926. 58 с.

19. Любимова С. Т. За новый быт. Ташкент: Средазкнига, 1926. 35 с.

20. Любимова С. Т. СССР союз национальностей. М.: Госиздат, 1930. 60 с.

21. Любимова С. Т. В первые годы. М.: Госполитиздат, 1958. 79 с.

22. Мелентьев Д. В. Университетский проект в контексте советской модернизации Туркестана (1917–1924). Восток Свыше. № 2. 2020. С. 60–70.

23. Костенко Л. Ф. Туркестанский край. Опыт военно- статистического обозрения Туркестанского военного округа. Материалы для географии и статистики России. В 3 т. Т. 1. СПб.: Типография А. Траншеля, 1880. 487 с.

24. Наливкин В. П., Наливкина М. В. Очерк быта женщин оседлого туземного населения Ферганы. Казань: Типография Императорского университета, 1886. 244 с.

25. Абашин С. Н. В. П. Наливкин: «…Будет то, что неизбежно должно быть; и то, что неизбежно должно быть, уже не может не быть…». Полвека в Туркестане. В. П. Наливкин: биография, документы, труды: сборник; ред.-сост.: С. Н. Абашин и др. М.: Изд. дом Марджани, 2015. С. 17–63.

26. Пуговкина О. Г. М. В. Наливкина — первая женщина- этнограф Средней Азии (на основе впечатлений из жизни в Ферганской долине). O‘zbekiston Tarixi. № 1. 2011. С. 62–69.

27. Арапов Д. Ю. Владимир Петрович Наливкин (Биографическая справка). Полвека в Туркестане. В. П. Наливкин: биография, документы, труды: сборник; ред.-сост.: С. Н. Абашин и др. М.: Изд. дом Марджани, 2015. С. 11–16.

28. Шишов А. П. Сарты. Ташкент: Типо-литография В. М. Ильина, 1904. 496 с.

29. Остроумов Н. П. Современное правовое положение мусульманской женщины / под ред. О. Казанской. Казань: Типография губернского правления, 1911. 53 с.

30. Востоковедные чтения памяти Н. П. Остроумова (11 мая 2007 г.) / отв. ред. Ю. С. Флыгин. Ташкент: Издание Ташкентской и Среднеазиатской епархии, 2008. 428 с; Вторые востоковедные чтения памяти Н. П. Остроумова: сборник материалов (27 ноября 2008 г.) / отв. ред. Ю. С. Флыгин. Ташкент: Издание Ташкентской и Среднеазиатской епархии, 2010. 400 с; Третьи востоковедные чтения памяти Н. П. Остроумова: сборник материалов (2009 г.) / отв. ред. Ю. С. Флыгин. Ташкент: Издание Ташкентской и Среднеазиатской епархии, 2011. 476 с; Флыгин Ю. С. Николай Остроумов: востоковед, просветитель, летописец эпохи. Ташкент: Turon zamin ziyo, 2016. 91 с.

31. Лебедева О. С. Об эмансипации мусульманской женщины. СПб.: Типография И. Гольдберга. 1900. 36 с.

32. Лунин Б. В. Научные общества Туркестана и их прогрессивная деятельность (конец XIX — начало XX века). Ташкент.: Издательство Академии наук Узбекской ССР, 1962. 344 с.

33. Лыкошин Н. С. Пол жизни в Туркестане. Очерк быта туземного населения. Петроград: Типография Б. Д. Брукера, 1916. 415 с.

34. Пуговкина О. Г. Нил Сергеевич Лыкошин: от Самаркандского военного губернатора до советского профессора. Восток (Oriens). № 6. 2018. С. 124–141. doi: 10.31857/ S086919080002872–6

35. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 432. Л. 36–41.

23.02.2026

↑