Фрагмент из книги Виктора Шнирельмана «В погоне за предками : Этногенез и политика».

Редакция КЫРГСОЦ не разделяет мнение автора. 

Выраженные или подразумеваемые в тексте мнения, выводы и рекомендации принадлежат автору и не обязательно отражают точку зрения КЫРГСОЦ.

Содержание текста было определено его автором и не обязательно отражает позицию КЫРГСОЦ.

Кампании конца 1940-х — начала 1950-х гг. охватили также Казахстан и Среднюю Азию, где вопросы истории стояли не менее остро. Если до 1935 г. в литературе о Средней Азии часто использовался термин «Туркестан», то после этого рубежа он был фактически запрещен. Теперь полагалось писать истории местных народов отдельно (Barghoorn 1956: 75). Но и этого было недостаточно. Как уже отмечалось, подготовленный во время войны том по истории Казахской ССР показался партийным идеологам неудовлетворительным, так как там воспевалось феодальное прошлое, а разбойничьи набеги отдельных ханов выдавались за «национально-освободительную борьбу». В докладной записке, направленной Г. М. Маленкову в 1945 г., отмечалось, что, игнорируя классовый подход, авторы тома сделали его стержнем борьбу казахов за независимость. Кроме того, они вместе с некоторыми казахскими филологами прославляли хана Едыге (Идигея), который тогда воспринимался партийными идеологами не иначе, как «душитель русского народа». Особое недовольство партийных цензоров вызывало прославление хана Кенесары Касымова как «народного героя» (Об ошибках 2002; Аманжолова и др. 2021: 466) 22. Все такие интерпретации вошли в местные школьные учебники, и партийные чиновники требовали с этим покончить.

В Казахстане первый удар был нанесен по писателям, которых уже в сентябре 1946 г. критиковали за «безыдейность» и «аполитичность», а более всего за «идеализацию» средневековых властителей. Вскоре это приняло характер новой кампании, направленной не только против «идеализации феодально-родового быта», но и против «возрождения тюркофильских ориентаций». Примечательно, что последнее ставилось в упрек сравнительным литературоведческим исследованиям, судьба которых оказалась под угрозой. Ведь в июне 1947 г. сам А. Фадеев на XI пленуме правления Союза писателей осудил появившуюся у казахских писателей и литературоведов тенденцию изображать ханские войны и набеги в виде национально-освободительной борьбы. А борьба с русским царизмом трактовалась им как сопротивление русификации (Добренко 1993: 374).

Еще одной кампанией конца 1940-х — начала 1950-х гг. была борьба с паниранизмом. Одной из ее жертв стал известный востоковед А. А. Семенов, переиздавший в 1945 г. свою раннюю статью о древней материальной культуре Средней Азии в виде брошюры. В связи с дискредитацией арийской тематики германскими нацистами он теперь изменил термин «арийцы» на «иранцы» (Рахимов, Икрамов 2020: 12). Но это ему не помогло, и он подвергся уничижительной критике за уступки паниранизму (Толстов 1947г; Бретаницкий 1947; Захидов 1951: 19-21).

Камнем преткновения служили не только вопросы этногенеза и культурного наследия. Речь шла также об оценке русского завоевания Казахстана и Средней Азии и особенностях национально-освободительного движения, а также о теории единого потока и идеализации ханской власти и деятельности отдельных ханов. Особые споры вызывала фигура казахского хана Кенесары Касымова, которого воспевали в Казахстане, но проклинали в соседней Киргизии (Кошелева, Хлевнюк 2013: 200-201). Соответствующая глава, где деятельность Кенесары и его соратников рассматривалась как «национально-освободительное движение», присутствовала как в первом, так и во втором изданиях 1-го тома «Истории Казахской ССР». Такая же трактовка давалась в школьном и вузовском учебниках, причем в 1947 г. газета «Социалистик Казахстан» даже напечатала материалы к 100-летнему юбилею гибели Кенесары. Тогда ведущие казахские писатели и литературоведы, а также акыны занимались его прославлением. Какие-либо критические замечания в его адрес в Казахстане пресекались (Кошелева, Хлевнюк 2013: 224-225, 228). Примечательно, что это находило поддержку у первого секретаря ЦК КП(б) Казахстана Шаяхметова, который игнорировал сигналы из Москвы и блокировал какую-либо реакцию на них в республике (Кошелева, Хлевнюк 2013: 232-233).

Главным сигналом была опубликованная в декабре 1950 г. статья в газете «Правда», где казахские историки остро критиковали оба издания «Истории Казахской ССР» за идеализацию казахских ханов и трактовку «реакционно-монархических движений» как «национально-освободительную борьбу». Речь, разумеется, шла о движении хана Кенесары, которого авторы разоблачали как «феодального националиста», готового ради удовлетворения своих амбиций к компромиссу с царизмом и в то же время плетущего вместе со среднеазиатскими правителями заговор против России в интересах Англии. Более всего доставалось историку Е. Б. Бекмаханову, защитившему докторскую диссертацию о движении Кенесары и написавшему соответствующие главы для обоих изданий «Истории Казахской ССР». Его «Правда» обвиняла одновременно в «феодально-монархических» и «буржуазно-националистических» пристрастиях (Шоинбаев и др. 1950).

Основной автор этой статьи Т. Ж. Шоинбаев ею не ограничился и в феврале 1951 г. снова прислал письмо в «Правду», откуда оно было переправлено Г. М. Маленкову. В итоге основной фигурант этой кампании Бекмаханов был в 1951 г. лишен научных степеней, а затем уволен из Казахского государственного университета и исключен из партии. Год спустя он был арестован и приговорен к 25 годам исправительно-трудовых лагерей. В 1954 г. он был освобожден и реабилитирован, но научную степень ему не восстановили, и он был вынужден вновь защищать докторскую диссертацию (Сарсеке 2010).

Суровые меры обрушились и на других историков и литераторов. В январе 1947 г. директор Института литературы и языка АН КазССР Е.С. Исмаилов был снят с работы (Кошелева, Хлевнюк 2013: 162-172). Затем в течение 1947 г. из Института языка и литературы были уволены 23 сотрудника, ведущие ученые лишились своих руководящих постов, причем чистка затронула и вузы республики. В марте 1947 г. известный казахский ученый А. X. Маргулан был обвинен в «извращении истории», «национализме» и «пантюркизме» (Гуревич 1992: 20-21, 34-38). В 1950-1951 гг. нападкам подвергся и президент Академии наук Казахской ССР геолог К. И. Сатпаев, которому напомнили его «феодально-байское происхождение» и давнее участие в партии «Алаш-Орда». Донос был написан все тем же Шоинбаевым, назвавшим академика «буржуазным националистом». В результате Сатпаев потерял свою высокую должность и едва не попал под уголовную статью (Сактаганова 2019: 92-104). Одновременно в связи с подготовкой второго издания «Истории Казахской ССР» власти потребовали от историков усилить классовый подход. Но казахские историки и писатели не спешили выполнять распоряжения, поступавшие из Москвы, и кампания затянулась вплоть до 1951-1952 гг., причем в партийных документах 1950 и 1951 гг. содержались те же обвинения и в адрес тех же авторов, что и в 1944 г. (Кошелева, Хлевнюк 2013: 224-235, 307-312).

Аналогичная кампания была проведена в Киргизии, где партийная проверка выявила аналогичные тенденции увлечения историческим прошлым и его идеализации при полном игнорировании вопросов советского периода. При этом и там проработки начались с писателей и литературоведов, обвинявшихся в преувеличенном внимании к «реакционным акынам» и замалчивании «прогрессивных». А у некоторых киргизских писателей были обнаружены пантюркистские и панисламистские склонности, а также стремление к протаскиванию «бай-манапской идеологии». В итоге были сняты из театрального репертуара и запрещены пьесы, вызвавшие гнев партийных цензоров, а некоторые книги и учебники по фольклору и литературе были изъяты из обращения. Свои посты потеряли бывший директор Института языка, литературы и истории К. Б. Соронбаев и заместитель председателя президиума Киргизского филиала АН СССР Ж. Ш. Шукуров, а ряд ответственных работников ЦК КП(б) Киргизии получили выговоры. Некоторые писатели и литературоведы были в 1949-1950 гг. арестованы. В 1950 г. были утверждены новые авторские коллективы по подготовке учебника по истории Киргизской ССР и «Очерков по истории Киргизской ССР». Первый планировали выпустить в 1950 г., а второй — в 1951 г. Но и в 1952 г. вышел только предварительный макет (Кошелева, Хлевнюк 2013: 211-214).

Сразу после Великой Отечественной войны высоким авторитетом все еще пользовалась концепция В. В. Бартольда о переселении древних тюркских племен с Алтая и об ассимиляции ими местных племен после переселения в новые районы. В пользу этого, казалось бы, говорили лингвистические данные (Батманов 1947). Но выступление Сталина против Марра застало специалистов врасплох, и они были вынуждены срочно корректировать прежние подходы. В «Очерках по истории Киргизской ССР», вышедших в 1952 г., всячески прославлялись «гениальные труды» Сталина, отмечалась «порочность» построений Марра, говорилось о большом вкладе киргизского народа в культуру человечества и, разумеется, подчеркивалась «братская помощь великого русского народа». Опираясь на китайские источники и археологические данные, авторы относили формирование «этнического типа киргизских племен» в Минусинской котловине к II-I вв. до н. э., но в то же время утверждали, что киргизский народ сформировался только после переселения этих племен на Тянь-Шань, где они тюркизировали более ранних обитателей, включая согдийцев. Древние тюрки представлялись не единым народом, а непрочным союзом тюркских племен в составе Тюркского каганата (Вяткин и др. 1952).

В любом случае получалось, что киргизы и киргизское общество появились на исторической сцене задолго до появления киргизской народности. Аналогичным образом другой автор отмечал, что этническая группа с названием «киргиз» («кыргыз») появилась еще до нашей эры, но при этом утверждал, что киргизский народ сформировался только в XIV-XV вв. на основании местного древнего населения, а енисейские киргизы появились там лишь к концу этого периода и не сыграли большой роли в его формировании (Нуров 1952в) 23. Примечательно, что в «Очерках» термин «хакас» трактовался как китайское название для киргизов (Вяткин и др. 1952: 56), что стало позднее поводом для историографического конфликта между хакасами и киргизами, ибо ведущие хакасские ученые наотрез отказываются иметь общее происхождение с центральноазиатскими киргизами (о кыргызском подходе см.: Караев 1970; Молдобаев 1992; Сапаралиев 1992; Кылыч 1994; Молдобаев 2006; Толканов 2017; о хакасском взгляде см.: Кызласов 1959; Кызласов 1968; Кызласов 1971; Кызласов 1984: 52-68; Кызласов 1992а; Кызласов 19926; Кызласов 2003; Бортников 2015; Кызласов 2017: 82-104). Некоторые хакасские ученые опасаются того, что «ошибочный подход к этногенезу современного киргизского народа на деле отнимает историю у современных народов Южной Сибири» (Кызласов 2017: 103).

Яростные выступления против паниранизма, пантюркизма и панисламизма продолжались в Киргизии и в 1950-х гг. Причем на посвященной этногенезу киргизского народа научной сессии в 1956 г. звучали как обличения в адрес сторонников концепции древнетюркского единства и его распада в ходе миграций (Джамгерчинов 1959: 11), так и рассуждения умершего к тому времени патриарха киргизской исторической науки А. Н. Бернштама, разделявшего эту идею (Бернштам 1959). Таким образом, первые труды по этногенезу киргизов не были лишены противоречий. К этому добавилось выдвинутое еще Якубовским положение о том, что сам по себе этноним не имеет решающего значения для этногенеза. Применяя этот подход к киргизам, С. М. Абрамзон утверждал, что киргизы Средней Азии не имели отношения к киргизам Енисея, а сам термин «киргизы» имел не этническое, а политическое значение (Абрамзон 1959: 33-34).

В поле зрения партийных идеологов попали также узбекские писатели и историки, не меньше своих соседей увлекавшиеся фольклором и образами далекого прошлого. Во второй половине 1930-х гг. целый ряд видных историков, и прежде всего выдающийся ученый П. М. Салиев, участвовали в подготовке коллективной монографии «История Узбекистана», а также учебной литературы, но в 1937-1938 гг. многие из них стали жертвами репрессий, и эта работа не была доведена до конца (Ишанходжаева 2011: 152— 162; Германов 2002: 26-31, 43-44; Германов 2014: 125, 148-149). Поэтому вскоре все пришлось начинать сызнова, и во второй половине 1940-х гг. сотрудниками Института истории и археологии АН Узбекистана при содействии московских ученых, эвакуированных в Ташкент (Кушева 1993: 143), были подготовлены и изданы два тома «Истории народов Узбекистана» (2-й том — 1947 г., 1-й — 1950 г.). Важной основой первого тома была схема, разработанная А. Ю. Якубовским, согласно которой узбекский народ сформировался задолго до перекочевки узбекских племен во главе с Шейбани-ханом. При этом героями раннего периода становились Алишер Навои, Улугбек и Тамерлан (Якубовский 1941). Этот подход отсекал предков узбеков от наследия Золотой Орды и освобождал их историю от каких-либо элементов конфликтности с русской историей. Кроме того, здесь отчетливо проявилась сила аргумента, апеллирующего к автохтонизму (Ильхамов 2015:79-81).

Однако труд московских и узбекских историков был признан неудовлетворительным. Как и в Казахстане, первыми жертвами борьбы с национализмом стали писатели, которые идеализировали средневековых ханов и в особенности воспевали хорезмшаха Джелаледдина, оказавшего мужественное сопротивление монгольским ордам. Дотошные партийные цензоры обнаружили и другую сторону его деятельности — поход на Тбилиси и жестокие расправы над жителями Закавказья. В 1947 г. узбекским специалистам были брошены обвинения в игнорировании советского периода и стремлении к национальной замкнутости, а также в отсутствии интереса к революционному движению и его связи с российским движением. Им также пеняли за задержку с выходом исправленного издания «Истории народов Узбекистана», первый вариант которого был подготовлен в 1942-1943 гг. (Кошелева, Хлевнюк 2013: 172-176).

В марте 1949 г. X съезд КП(б) Узбекистана признал уровень местной исторической науки низким, и было заявлено о необходимости «последовательно вести самую решительную борьбу с попытками протаскивания в историческую науку национализма, безродного космополитизма и других враждебных нам взглядов» (Ильхамов 2015: 87-88). В 1952 г. под давлением ЦК партии Президиум АН Узбекистана вынес решение о коренной переработке «Истории народов Узбекистана». Этому предшествовал февральский пленум ЦК КП(б)Уз 1952 г., где узбекских историков критиковали за прославление державы Тимура, недооценку факта присоединения Узбекистана к России, слабое внимание к истории классовой борьбы и непонимание реакционной сути религиозных и националистических организаций и движений в дореволюционной Средней Азии. Одновременно языковедам досталось за превознесение арабского языка в ущерб русскому; певцов и музыкантов обвинили в приверженности традиционному горловому пению и народным мелодиям в ущерб русской классической и советской музыке (Ниязов 1952: 2).

Кроме того, в вину узбекским историкам ставилась идеализация кочевых империй и их завоевательной политики. Ведь официальная доктрина, сложившаяся после декабря 1951 г. в ходе критики книги А Н. Бернштама о гуннах и «хазарской концепции» М. И. Артамонова (Медведенко 2006: 77, 88, 139), воспринимала кочевников лишь как тормоз общественного развития и видела в них только разрушителей культуры (Шевердин 1952; 89—90; Кызласов, Мерперт 1952: 108; Третьяков 1953: 48—49; Потапов 1957: 17-19). Впрочем, этот вопрос имел более глубокие корни. Ведь в 1920-1940-х гг. германские шовинисты рассматривали Советскую Россию как плацдарм, откуда грозили прийти новые «азиатские орды». В ответ в своем докладе о 26-й годовщине Октября, прочитанном 6 ноября 1943 г., Сталин изобразил немецкие войска «как средневековых варваров или орду Аттилы» (Сталин 1949: 120). Но к собственно кочевникам такое уничижительное отношение стало вырабатываться только с начала 1950-х гг.

Вслед за февральским пленумом состоялось Республиканское совещание преподавателей общественных наук вузов Узбекистана, где работников высшей школы вновь предостерегли против «идеализации феодального прошлого» и «буржуазно-националистических извращений». Одним из главных объектов критики была двухтомная «История народов Узбекистана» (Республиканское совещание 1952). В те годы обвинения в национализме были далеко не безобидны. В 1949 г. они послужили сигналом к аресту и осуждению пяти узбекских писателей, а в 1951 г. кампания поношения снова обрушилась на узбекских писателей и филологов (Шевердин 1952; об этом см.: Хасанов 2000: 191-193). Новое издание «Истории народов Узбекистана» вышло в четырех книгах в 1955-1958 гг. (Хасанов 2000: 187-188, 193), но в его основе, как и в предшествующем издании, лежал узбекский национализм, слегка завуалированный марксистской риторикой (Ильхамов 2015: 89-90).

Подготовка изданий по истории народов Казахстана и Средней Азии выявила еще одну болезненную проблему, связанную с местным культурным наследием, которое соседи не желали делить друг с другом. Все началось с заочной полемики между известным ученым, директором Института этнографии АН СССР С. П. Толстовым и первым секретарем ЦК КП(б) Таджикистана Б. Г. Гафуровым, претендовавшим на звание глубокого знатока истории Средней Азии. В 1947 г. в своей рецензии на брошюру профессора А. А. Семенова по истории иранской культуры в Средней Азии Толстов обвинил того в уступках расовой теории за то, что он превозносил древнюю иранскую культуру (Толстов 1947г). В этом Гафуров усмотрел выпад в сторону всех тех, кто занимался дотюркским прошлым Средней Азии, и со своей стороны обвинил Толстого в поддержке пантюркизма. Он подчеркивал, что современные узбеки являлись по большей части потомками таджиков, перешедших на тюркский язык, а акцент на тюркском прошлом Средней Азии он называл пантюркизмом (Кошелева, Хлевнюк 2013: 177-178; Аманжолова и др. 2021: 470). В то же время, пытаясь избежать обвинений в паниранизме, он всячески обособлял таджиков от иранцев, причем настаивал на том, что в Бактрии, Согде и Хорезме государственность сложилась раньше, чем в Иране (Гафуров 1949: 27, 32).

Однако в Москве с обвинениями Гафурова не согласились, и местные эксперты, видные ученые Б. Н. Заходер и С. В. Киселев, одобрили рецензию Толстова, так как в книге Семенова иранцы действительно рассматривались как расовая категория, причем более одаренная, чем все другие (Кошелева, Хлевнюк 2013: 179-180). О необычайной древности таджиков и их исключительности писал и сам Гафуров в ряде своих книг по истории таджикского народа. Толстова поддержали узбекские ученые, и в 1949 г. на сессии Отделения гуманитарных наук АН Узбекской ССР Семенов и Гафуров подверглись резкой критике за «паниранизм», причем узбекские ученые нашли опору в лице ЦК КП(б) Узбекистана (Захидов 1951: 19-22; Набиев 1951: 53-54; О марксистско-ленинском освещении 1951: 103-105; об этом см.: Abashin 2014: 156-157). В результате Семенову пришлось неоднократно публично каяться в своих ошибках и опровергать идеи «паниранизма» и «космополитизма» (О марксистско-ленинском освещении 1951: 80-85). В то же время сами узбеки связывали свои корни с неким пратюркским народом, что партийные идеологи сочли пантюркизмом.

На фоне этих споров обнаружилось, что соседние народы претендовали на монопольное владение некоторыми ценными объектами культурного наследия. Так, азербайджанцы и туркмены не могли поделить эпос «Кер оглы», казахи и киргизы боролись за единоличное обладание эпосом «Манас», а народы Северного Кавказа оспаривали друг у друга право на Нартский эпос. В Москве предлагали компромиссное решение, состоявшее в том, что местное древнее прошлое с его ценным культурным наследием принадлежало всем местным народам (Кошелева, Хлевнюк 2013: 199-200).

Впрочем, если в рассматриваемом споре московские историки и археологи поддержали узбеков, то в Союзе советских писателей придерживались прямо противоположной позиции. В своей записке на имя Сталина генеральный секретарь ССП А. А. Фадеев выступил в защиту Гафурова, хотя и высказался против паниранизма. Возвращение таджикам их великих поэтов эпохи средневековья Фадеев считал «восстановлением исторической справедливости». Он лишь возражал против присвоения таджиками иранского и индийского наследия в лице целого ряда ираноязычных поэтов, создававших свои произведения в Индии и Иране. В связи с этим он считал неприемлемым использованный Гафуровым термин «таджико-персидская литература». Правда, взгляды Фадеева не отличались последовательностью. С одной стороны, он отвергал предложение ряда советских ученых о написании единой истории Средней Азии, но с другой, считал неверным деление литературы на узбекскую и таджикскую только на основании языка, так как местное население нередко было двуязычным, а в Самарканде и Бухаре обитали и таджики, и узбеки (Кошелева, Хлевнюк 2013: 221-223).

Все это требовало широкого обсуждения спорных вопросов историками из соседних республик. В республиках это чувствовали, и поэтому как таджик Б. Гафуров в 1947 г., так и казах Ж. Шаяхметов в 1949 г. выступили с предложением о проведении совещания по истории народов Средней Азии и Казахстана (Кошелева, Хлевнюк 2013: 178, 202-205).

Иными словами, во второй половине 1940-х гг. началось новое наступление на историческую память нерусских народов. Оно в первую очередь ударило по местным писателям и литературоведам, но не остались в стороне от этого и историки. Е. Добренко назвал это «борьбой с историей народов СССР» (Добренко 1991; Добренко 1993: 377-378).

Сноски:

22 Под вопрос прославление хана Кенесары поставил еще С. П. Толстов на рассмотренном выше совещании историков 1944 г.

23 В «Очерках» эта миграция датировалась еще более поздним периодом — концом XVII в. См.: (Вяткин и др. 1952: 100).

06.07.2026

↑