Оригинал статьи был первоначально опубликован в журнале «Вестник МИЦАИ». Вып. 39. Самарканд, 2025. С. 80–89.

Автор Д. В. Мелентьев

Женский труд во второй половине XIX – первой четверти XX века – малоизученный сюжет в гендерной истории Средней Азии. В настоящей статье предпринимается попытка рассмотреть формы занятости мусульманок в условиях социально-политических трансформаций. В ходе исследования мы стремились определить, влияло ли установление господства Российской империи в Средней Азии на материальное положение мусульман. Влияло ли проживание женщин в разнообразных культурно-правовых и бытовых условиях на их трудовую активность? Говоря о советском периоде, фокус исследования направлен на всеобъемлющий проект по раскрепощению мусульманок Средней Азии, который в 1920-е гг. реализовывался силами отделов по работе среди женщин (женотделами). Одним из методов раскрепощения был труд, которому женотделы придавали большое значение наравне с просвещением. В раннесоветский период нас интересовал вопрос о том, изменилось ли соотношение вклада мужчин и женщин в экономику домашних хозяйств в условиях вмешательства советской власти в личную жизнь мусульман. В результате исследования можно сделать вывод, что между колониальным и раннесоветским периодом существует преемственность, которая заключается в том, что мусульманки руководствовались принципами моральной экономики, т.е. на первое место ставили не извлечение прибыли, самореализацию и достижение финансовой независимости, а существовавшие морально-нравственные императивы, порицавшие женщин за инициативу и желание перехватить роль «добытчика семьи» из рук мужчины. Ничего не смог изменить и Худжум («Наступление», 1927), который в историографии о решении «женского вопроса» принято репрезентировать как поворотный момент в гендерной истории советской Средней Азии.

Анализируя источники, посвященные гендерной истории колониальной Средней Азии, легко обратить внимание на отсутствие акцента на трудовой активности мусульманок. Путешественников и колониальных чиновников прежде всего интересовал правовой статус женщин. Можно возразить – отсутствие исчерпывающей информации об экономической деятельности «туземок» в XIX – начале XX вв. объясняется тем, что в Европе, США и России женщины еще не были широко представлены на рынке труда. Относительно раннесоветского периода нужно сказать, что после Октябрьской революции отдельные представители партии большевиков, например, И.Ф. Арманд, А.М. Коллонтай, С.Н. Смидович стремились реализовать амбициозный проект – в сжатые сроки побороть глубоко укорененные гендерные «предрассудки» народов СССР. Советская историография о решении «женского вопроса» в Средней Азии гордилась привлечением к трудовой активности широких женских масс и бравировала высокими процентами занятости в национальных республиках (Шукурова 1961; Аминова 1975; Татыбекова 1975; Алимова 1979). Вместе с тем, для советских исследователей женщины выступали в качестве объекта, над которым власть производит манипуляции, субъектом же была партия большевиков. По этой причине терялась агентность самих женщин. Советские исследователи не предпринимали попыток разобраться в дореволюционной трудовой истории мусульманок Средней Азии, ограничиваясь утверждением о тотальной экономической несамостоятельности.

Стоит отметить пионерскую работу Г. Масселла «Суррогатный пролетариат» (Massell 1974). Несмотря на название, прямо отсылающее к экономике, исследование не ставило своей задачей непосредственное изучение истории женского труда в колониальной и советской Средней Азии. Г. Масселл стремился определить, как большевики пытались превратить мусульманок в пролетариев, а также выявить методы, которые для этого использовались. Г. Масселл настаивал – большевики формировали воображаемое сообщество мусульманок-пролетариев, которые должны были стать верными сторонницами советской власти в благодарность за раскрепощение. Однако надежды не оправдались, поскольку не удалось подготовить социокультурную, идеологическую и материальную основу для соответствующих трансформаций. Современных исследователей больше интересуют эпистемологические различия в репрезентациях среднеазиатских мусульманок в колониальный и советский период, нежели история женского труда. Внимание историков направлено на раскрепощение мусульманок как неотъемлемую часть процесса нациостроительства, а также проведение сравнительного анализа с аналогичными проектами в модернизировавшихся государствах Ближнего Востока и Магриба (Northrop 2004; Kamp 2006; Edgar 2006: 252–272).

Данное исследование ставит своей целью выявление роли женского труда в конфигурации экономических отношений семей мусульман Средней Азии в период со второй половины XIX века по конец 1920-х гг. Представляло интерес изучить этническое разнообразие труда, влияние образа жизни (оседлого, кочевого, городского, горского) на материальное положение семейств и влияние женщин на экономику домашних хозяйств. За пределами исследовательской оптики осталась проституция как феномен, требующий отдельного осмысления. Проституция часто упоминается в дореволюционных травелогах и очерках, а также документах советских отделов по работе среди женщин (женотделов). Если травелоги и очерки составлялись в основном мужчинами, то документы советского периода женщинами. При этом в обоих случаях составителями были «европейцы». Под этим термином в статье понимаются люди, родившиеся или прибывшие в Среднюю Азию из Европы и США, а также уроженцы региона, идентифицировавшие себя как европейцы (русские, еврейки, полячки, татарки и др.) по языку, культурным и бытовым особенностям. Проблематика исследования заключается в том, чтобы определить, какими мотивами и стимулами руководствовались мусульманки Средней Азии, принимая решение (не) работать в колониальном и советском социально-экономическом контексте.

Труд во имя рода

В дореволюционных травелогах и очерках, даже в тех, которые написаны женщинами, чаще всего встречается общая информация о труде мусульманок Средней Азии (Meakin 1903; Kemp 1910; Духовская 1913). Менее подробные данные представлены о городских жительницах – сартянках, более развернутые о кочевницах – киргизках, казашках, туркменках. Важно подчеркнуть, что зачастую иностранцы не могли провести четких этнических границ между сартами, таджиками и узбеками. Идентификация сартов вызывала споры среди русских ориенталистов. В историографии их ассоциируют с городскими жителями, которыми преимущественно были узбеки (Абашин 2004: 38–101; Абашин 2007: 95–176). Таджики – это горское население, но при этом, они составляли большинство в городах, которые принадлежали Бухарскому эмирату, где правила узбекская династия Мангытов (1756–1920). После национально-территориального размежевания Средней Азии таджики стали преобладать в крупных культурных центрах Узбекской ССР – Самарканде и Бухаре. Также сложно определить, кого дореволюционные авторы имеют в виду, рассказывая о киргизах. Иногда прослеживаются трудноуловимые различия между киргизами, каракиргизами, каракалпаками и киргиз-кайсаками. Отсюда следует, что для европейцев этническая карта региона представляла калейдоскоп с повсеместным смешением народностей. Еще сложнее дело обстоит, когда речь заходит о мусульманках, с которыми в силу языковых, религиозных и морально-нравственных ограничений европейские путешественники не могли вступить в диалог. Отсюда вытекают трудности с определением отраслей занятости женщин.

Разность объема информации можно объяснить и тем, что кочевницы, особенно киргизки и казашки, дольше находились в соприкосновении с культурой межличностных коммуникаций русского народа, а также с российской судебно-правовой системой. Как отмечали наблюдатели, кочевницы были свободнее, нежели сартянки (Михайлов 1900: 19; Марков 1901: 153–154). Относительную личную свободу кочевниц гарантировало обычное право (адат). Ко всему прочему, кочевницы не носили паранджу, т.е. не скрывали свое лицо от посторонних мужчин (Миропиев 1901: 377). Все это упрощало европейцам наблюдение и фиксацию роли кочевниц в бытовом/экономическом укладе семейств.

В дореволюционной Средней Азии вся трудовая активность мусульманок (если таковая имелась), вне зависимости от образа жизни, была направлена во благо рода или семьи. Мужчины-мусульмане имели возможность трудиться на создаваемых российским капиталом предприятиях, преимущественно связанных с текстилем (подробнее см.: Китанина 2019). Однако предприятия быстро закрывались. Причиной послужило низкое качество сырья и продукции. Готовые товары оказывались неконкурентоспособными в сравнении с русскими или иностранными. Коренные жители предпочитали заниматься кустарным трудом, реализуя излишки на базарах (Глущенко 2010: 393). Вероятно, такая экономическая стратегия была жизнеспособной потому, что торговля на базарах для кустарей не облагалась налогами, как со стороны протекторатов – Бухарского эмирата и Хивинского ханства, так и Российской империи. Базарная торговля в колониальной и советской Средней Азии – недостаточно изученная тема. Удалось выяснить, что до 1917 года налог закят взимался с купцов, которые арендовали склады в караван-сараях и налог аминана за пользование постоянным местом на базаре. Однако речь идет о крупных и средних торговцах, которые могли уплачивать высокие подати. Как налоговое законодательство отражалось на кустарной торговле «с рук» в связи с женским трудом – неизвестно. Исследователи характеризуют базарную торговлю в Средней Азии как неопределенную и неупорядоченную, подчеркивая, что провести границу между публично-правовыми и частноправовыми отношениями сложно (Почекаев 2019: 59–64, 134; Почекаев 2020: 106–115; 149–158; Беккер 2024: 191).

Наиболее ранние упоминания о трудовой деятельности киргизок/казашек удалось обнаружить в очерке путешественника Е.К. Мейендорфа, который в начале XIX века посетил Бухарский эмират. По его наблюдениям, киргизки занимались кустарным производством одежды (Мейендорф 1975: 117). Путешественники, которые побывали в Средней Азии после завоевания сообщали, что киргизка «постоянная работница в семье». «На дому» (имеется в виду в юртах), помимо пошива одежды, киргизки вили веревки, вышивали ковры, делали войлок. Киргизка не извлекала прибыль из своего труда, поскольку реализацией продукции на базарах занимались мужчины (Пашино 1868: 51; Ельницкий 1895: 108). Они и распоряжались прибылью. Но в исключительных случаях, с разрешения мужа, киргизка могла выходить на базар и торговать (Гродеков 2011: 89). Вместе с тем неизвестно, что происходило с доходами, переходили они в распоряжение женщин (хотя бы частично) или полностью оставались у мужа.

Тем же самым – пошивом одежды в домашних условиях (в юртах) – занимались туркменки (Желябужский 1875: 29). Наиболее распространенным товаром, который они производили, были ковры, пользовавшиеся спросом среди жителей региона (Мак-Гахан 1875: 288). Туркменки также не извлекали никакой прибыли из своего труда (Алиханов 1883: 49). Выгодополучателями и распорядителями капитала выступали мужчины. Впрочем, как указывали этнографы, мужья-туркмены зачастую советовались со своими женами относительно финансовых вопросов (Михайлов 1900: 51). Таким образом, туркменки не имели возможности лично расходовать деньги, полученные за свой труд, но участвовали в распределении капитала домашнего хозяйства.

В отличие от кочевниц, сартянки чаще всего не занимались никаким трудом. Наиболее подробно жизнь сартянок описана в уникальном для своего времени «Очерке быта женщин оседлого туземного населения Ферганы» под авторством супругов Наливкиных. Проживая в кишлаке Нанай среди коренных жителей, Наливкины наиболее подробно описали участие сартянок в экономике домашних хозяйств. Наливкины, которых сложно упрекнуть в пренебрежительном отношении к сартам, писали: 

«Женщина до 25–30 лет, в большинстве случаев, не имеет никакого вкуса ни к хозяйству, ни к какому-либо труду. Если ее не заставляют трудиться бедность или понукания мужа, она не ударит палец о палец, целыми днями будет носиться по гостям, брынчать на дутаре, колотить в бубен и сплетничать; самое больше, что сошьет себе обновку» (Наливкин, Наливкина 1886: 107–108).

В сельской местности сартянки на дому занимались прядением, очисткой хлопчатника и собиранием ваты (Наливкин, Наливкина 1886: 112). По словам путешественников, обработка хлопка велась небрежно, потому что производилась руками (Пашино 1868: 140; Костенко 1880: 43–44). Отмечались серьезные недостатки среднеазиатского хлопка по сравнению с эталонным американским (Смирнов 1887: 168). Хлопковый промысел, по подсчетам Наливкиных, позволял заработать сартянкам примерно 40–80 копеек. Все деньги уходили на продукты питания (Наливкин, Наливкина 1886: 113). Иной взгляд на труд сартянок представлял военный востоковед А.Д. Гребенкин, который указывал, что на их долю приходились все сельскохозяйственные работы в полях и садах (Гребенкин 1872: 60). Информация с противоположным значением встречается у Наливкиных. Они утверждали, что сартянки из бедных семей изредка занимались сбором хлопка или бахчевых. Наливкины признавались, что им «никогда не приходилось видеть сартянок с серпом или за плугом» (Наливкин, Наливкина 1886: 118).

Наиболее прибыльным трудом сартянок было разведение червей шелкопряда. В удачный сезон сартянки могли зарабатывать на коконах до 11 рублей в неделю (Наливкин, Наливкина 1886: 116). Шелкопрядение не являлось профессиональным, им занимались для извлечения дополнительного дохода, что сказывалось на качестве работ (Костенко 1880: 60–61). В дореволюционных очерках по экономике Средней Азии отмечалось, что точных данных о доходах сартов привести невозможно (тем более о доходах женщин), поскольку не была создана государственная система контроля труда, а также потому, что колониальная администрация не вмешивалась в дела коренного населения (Убыточен ли Туркестан для России 1899; также см: Правилова 2006).

Наливкины замечали, что по шариату женщинам неприлично ходить на базар. Сартянка могла появиться там либо в преклонном возрасте, либо если ее некем было заменить.

Дополнительное подтверждение этому обнаруживается в очерке «Сарты» ориенталиста Н.П. Остроумова:

«Мухтасиб (человек, следивший за моральным обликом населения – прим. Д.В.) мог остановить на улице женщину и спросить, чья она жена, куда идет и имеет ли от своего мужа дозволение выйти на улицу или базар» (Остроумов 1896: 61).

Сартянкам запрещалось самостоятельно осуществлять коммерческие операции, за нее это следовало делать посреднику-мужчине, чаще всего, им выступал родственник со стороны мужа (Наливкин, Наливкина 1886: 109). Надо полагать, так осуществлялся контроль за финансовыми потоками, которые должны были питать только благосостояние семьи супруга.

Помимо религиозных установлений о запрете на личное участие мусульманок в коммерческой деятельности, играли роль представления мужчин о морально-нравственных границах интеграции женщин в общественную жизнь. Эти представления могли носить мистический характер. А. Шишов пересказывал диалог, который состоялся между этнографом А.П. Хорошхиным и самаркандским муллой, относительно положения мусульманок в регионе:

«“Женщина – чёрт”, говорил мулла г. Хорошхину, когда тот доказывал, что замкнутость женщин вредит обществу. “За женщиной надо сто глаз, да и то мало… Снимите с наших женщин паранджу и вы не рады будете тому, что пойдет по городу: драки, убийства, насилия… И теперь, когда женщины наши закрыты, за ними нужно строго следить…”! “Женщина – шайтан” – говорил мулла» (Шишов 1910: 287).

Несмотря на это, Наливкины утверждали, что знали грамотных сартянок, с которыми мужья советовались по вопросу распределения семейного бюджета. Кроме того, без обоюдного согласия в таких семьях сделки не заключались (Наливкин, Наливкина 1886: 110). Но, как замечают Наливкины, таких семей было мало, и встречались они только среди дехкан (крестьян-земледельцев) (Наливкин, Наливкина 1886: 110; о том же: Шишов 1904: 404). Резюмируя, Наливкины сообщали, что «непосредственное участие в добывании средств на жизнь сартянка принимала только в наиболее бедных классах, а исключительно ее трудом, семьи жили в тех случаях, когда в доме не было мужчин» (Наливкин, Наливкина 1886: 123; о том же: Никольский 1903: 30).

Труд во имя народа

В 1920-е гг. большевики развернули широкомасштабный проект по включению женщин в социально-экономическую жизнь СССР. Раскрепощение через труд было одним из методов превращения мусульманок в полноценных гражданок в республиках Средней Азии. Труд был призван не только уничтожить «затворничество» мусульманок, сделав их независимыми от мужчин в финансовом плане, но и привить им желание работать во благо общества и государства. Документы женотделов, в которых присутствует информация о труде мусульманок, менее посредственные, в них отражены показатели эффективности и прибыльности женского труда, встречаются более подробные данные о быте и экономике домашних хозяйств. Известно, что сотрудницы ташкентского центрального отдела (ЦО) по работе среди женщин занимались изучением быта коренных жительниц региона, прибегая к помощи местного научного сообщества (Мелентьев 2023: 132–151).

В историографии о решении «женского вопроса» в СССР с недавних пор труд на государство начали ассоциировать с закабалением женщин (Алимова 2008: 262). Противопоставить подобному мнению следует программные статьи второй руководительницы московского ЦО А.М. Коллонтай. Тогда окажется, что эта мысль не нова, она обсуждалась на заре формирования женотделов. В 1920 году А.М. Коллонтай писала: «Коммунизм, постепенно вытесняя и поглощая единоличное домашнее хозяйство, заменяя его домами-коммунами, общественным воспитанием детей, общественным питанием, сберегает женские силы, избавляет женщин от непроизводственного труда в доме и, наоборот, обогащает народное хозяйство свежим притоком рабочих рук. С первого взгляда может казаться, будто трудовая повинность, распространяемая на работниц и крестьянок, еще больше прежнего обременяет женщину, окончательно закабалит ее. Но на самом деле произойдет обратное. Трудовая повинность поможет раскрепощению женщины, т.к., чем больше рабочих рук будет занято налаживанием нашего хозяйства и строительством новых форм жизни, тем скорее по всей трудовой России возникнут детские дома, ясли, дома-коммуны, общественные столовые, центральные прачечные, т.е. все те учреждения, которые разгрузят женщин от непроизводительных домашних работ»1. Аналогичное понимание раскрепощения через труд было характерно и для Средней Азии.

Впрочем, тенденцию к занятию мусульманок исключительно кустарным ремеслом было сложно побороть в короткие сроки. Архивные источники показывают, что в период с 1920 по 1927 год привлечение среднеазиатских мусульманок к труду оказалось безуспешным. Для мусульманок требовалось создавать исключительно женские коллективы и убеждать, что труд вне дома – это социально одобряемое действие. Было сложно побороть сексистское отношение городских мужчин-мусульман к женскому труду. Руководительница ташкентского ЦО С.Т. Любимова отмечала, что на мусульманку, которая шла наниматься на работу, «смотрели как на человека, пошедшего против религии» (Любимова 1925: 25). Родители, мужья и родственники разрешали городским мусульманкам трудиться дома, дехканки могли выходить в поле собирать урожай, но без мужчин. Горожанки, кочевницы и горянки на дому продолжали заниматься кустарничеством – шили одежду и ковры (Любимова 1926а: 12).

В Средней Азии особое значение предавали артелям. В Семиречье женотделы создавали государственные артели, а в Полторацке появлялись частные, организованные европейками, которые работали на собственных швейных машинках2. Женотделы после создания артели предлагали женщинам вступить в отраслевой профсоюз, и, как правило, в них записывались европейки3. По данным на 1923 год, в Туркестанской автономной советской социалистической республике (ТАССР) насчитывалось 78640 членов профсоюзов, из которых лишь 16,8% были представителями коренного населения (Профессиональные союзы СССР 1924: 133). По состоянию на 1925 год женщин в среднеазиатских профсоюзах насчитывалось 1368 человек, из которых всего 133 являлись мусульманками4.

Женские артели быстро закрывались, не получая государственного финансирования и помощи в реализации продукции. По данным Полторацкого ЦО, в 1924 году в туркменских землях функционировала лишь одна ковроткацкая артель в Мерве5. В 1925 году некий Вилков писал, что вовлечение мусульманок в артели – работа сложная. Нужно иметь женщин-инструкторов, которые хорошо знают местный быт. Они должны были «проникать в дом дехканки и проводить воспитательную работу, одновременно с обучением их ремесленному производству»6. Автор делал вывод, что «влиять на женщин в этом отношении нужно через мужчин. Инструкторскому персоналу и партийцам нужно дать строгий наказ – обязательно на всех собраниях, общественных беседах затрагивать вопросы раскрепощения узбечки и широкого ее привлечения к общественному труду»7. Все попытки вовлечения мусульманок в кооперацию и артели потерпели поражение, коренные жительницы заявляли, что «труд вне дома им не нужен»8.

Некоторые мусульманки все-таки устраивались на государственные предприятия, но проявляли себя не лучшим образом. Об этом свидетельствует «обследование» трудовой деятельности мусульманок на ташкентской табачной фабрике «Уртак» («Товарищ»), которая была открыта 28 января 1926 года и стала первой подобной в Узбекской ССР. На торжественном открытии фабрики выступал председатель местного отдела Всесоюзного центрального совета профессиональных союзов (ВЦСПС) Ударов, который сказал: 

«Новая табачная фабрика кладет начало развитию промышленности в Средней Азии. Фабричная машина не только делает товар, она воспитывает новых борцов и строителей социализма, особенно из коренного населения и особенно женщин»9.

«Обследование» фабрики было проведено сотрудницами ташкентского ЦО: А. Чернышевой, Мелькумовой и С. Н. Шимко. На фабрике трудилось 302 рабочих и служащих, из которых квалифицированных специалистов насчитывалось 268 человек. Большинство персонала составляли женщины, из которых 118 европеек и 48 узбечек. Средний возраст работниц составлял 22–28 лет10. В ходе «обследования» вскрылись недочеты в работе сотрудницы ташкентского ЦО, закрепленной за фабрикой, чье имя и фамилия в документе не указаны. В ее задачи входило наблюдение за трудом женщин и агитация. Сотрудницы ташкентского ЦО при личном общении с работницами выяснили, что они не знают, кто их «женорганизатор». По правилам, 2 раза в месяц на фабрике должны были проводиться собрания работниц, но таковые не происходили. Мусульманки не помнили, о чем шла речь на последнем собрании, потому что все они проводились на русском языке11. Нельзя списывать со счетов и версию, что мусульманки не приходили на собрания, потому что не хотели находиться рядом с европейками, испытывая к ним неприязнь, или просто им была неинтересна гендерная повестка.

Обе причины имели основания. А. Чернышева, Мелькумова и С.Н. Шимко в разговоре с директором фабрики А.Г. Зеленской (жена председателя Среднеазиатского бюро ЦК ВКП(б) И.А. Зеленского) выяснили, что европейки и узбечки работают порознь. А.Г. Зеленская объясняла это тем, что европейки были недовольны медлительностью узбечек. Европейки и узбечки даже обедали порознь. Европейки говорили, что узбечки отделились добровольно, поскольку «мы часто завтракаем колбасой, а им это неприятно видеть»12. Рабочая обстановка на табачной фабрике «Уртак» была далека от товарищеской, проявлялась культурная и трудовая сегрегация, а также взаимное отторжение, связанное с разным мироощущением. Европейки были недовольны квалификацией и степенью вовлеченности узбечек в жизнь коллектива. А. Г. Зеленская также была невысокого мнения о продуктивности узбечек. Она утверждала, что они «малоспособны к работе, чрезвычайно медлительны и много прогуливают»13. Это, скорее всего, и есть причина, по которой все собрания на фабрике проводились на русском языке. А. Чернышева, Мелькумова и С.Н. Шимко ничего не могли возразить А. Г. Зеленской, поскольку во время обхода фабрики убедились, что европейки работают лучше14.

Интенсивность и продуктивность труда сказывалась на оплате и продвижении по карьерной лестнице. Сотрудницы ташкентского ЦО выяснили, что средняя зарплата квалифицированной работницы-европейки на фабрике «Уртак» составляла 38 р. 50 коп., а неквалифицированной 31 р. 50 коп. Узбечки жаловались сотрудницам на «несправедливую» оплату и быстрое повышение должностей европеек до 5–6 разряда15. Жалобы мусульманок можно считать необоснованными, поскольку их продуктивность была ниже. Жалобами мусульманки пытались активировать механизмы «позитивной дискриминации» и добиться повышения зарплаты и разряда.

Разобщенность тружениц была повсеместной в регионе. Европейки были задействованы во всех сферах экономики. Мусульманки работали в основном в сельскохозяйственном союза «Кошчи» («Пахарь»), который не принимал в свои ряды европеек (Давлет-Юсупов 1956: 16). В союзе «Кошчи» присутствовал самый большой контингент женщин среди всех советских организаций, хотя многие мужчины были категорически против их приема. Женщин, которых принимали в союз «Кошчи», освобождали от налогов и выделяли материально-техническую помощь от государства (Абрамов 1965: 39–41). В 1924 году в союзе «Кошчи» насчитывалось 2518 дехканок: 2236 узбечек, 175 туркменок и 107 казашек16. По информации И.А. Зеленского, в 1925 году в Средней Азии на государственных предприятиях трудилось всего 5000 мусульманок17. Региональные предприятия не стремились принимать на работу женщин, особенно мусульманок. Туркшелк «отмахивался от узбечек, говоря, что русские работают лучше»18. Чтобы решить проблему трудовой дискриминации мусульманок, в 1925 году ташкентский ЦО разработал закон о бронировании определенного процента мест на предприятиях, который приняли во всех республиках, но руководство фабрик и заводов его игнорировало19.

Для популяризации труда на государственных предприятиях среди коренных народов, женотделы совместно с промышленными предприятиями РСФСР, разработали программу стажировок. Она предполагала отправку в русские промышленные центры мусульман для обучения профессиям с последующим возвратом на родину для передачи опыта соотечественникам (Пальванова 1967: 155). Первая бригада стажеров была сформирована из 60 туркмен (34 мужчины и 26 женщин с 15 детьми), которые в 1925 году прибыли на Реутовскую прядильную фабрику в Подмосковье20. 7 января 1925 года постановлением Совета труда и обороны (СТО) СССР фабрика была передана в пользование Туркменской ССР, а спустя 3 месяца трест «Туркменская государственная мануфактура» стал ее владельцем21. Все туркмены являлись работниками советских учреждений или комсомольцами, но неграмотными и не владеющими русским языком22. Как отмечала руководительниц Восточного бюро при московском ЦО А.И. Нухрат, следившая за стажировкой туркмен, мужчины быстро обучились русской и туркменской грамоте и приступили к работе на станках, а женщин долго к ним не допускали23.

На Реутовской прядильной фабрике для туркмен были созданы комфортные условия. Уроки проходили вечером по 4 часа, детей туркмен отдали в ясли при фабрике, где их кормили и одевали лучше, чем детей русских рабочих. Также туркменским детям дополнительно выдавали еду на дом, чего были лишены русские24. Жилые помещения туркменам выделили просторнее и теплее, нежели те, в которых ютились русские25. Стажировка туркмен оплачивалась по 41 р. 70 коп., что соответствовало 5 разряду26. Позднее туркменскую делегацию из Реутова отправили на ознакомление с Ивано-Вознесенским текстильным комбинатом «Красная талка». По окончании стажировки туркмены сообщили А.И. Нухрат, что домой возвращаться не хотят27. Вторая туркменская делегация прибыла в Реутов в 1927 году. Первая делегация вернулась со стажировки в Туркмению только в 1929 году, когда в республике открыли несколько прядильных фабрик (Пальванова 1967: 158–159).

Знаковым событием для среднеазиатских мусульманок стала вторая земельно-водная реформа (1925–1927), которую С.Т. Любимова называла «второй Октябрьской революцией для региона» (Любимова 1930: 40). Она была близка к истине. Согласно статистическим данным за 1926 год, в Узбекской ССР проживало 4058452 человека, из которых 3687500 или 82% населения являлись дехканами28. Аналогичная ситуация наблюдалась и в других республиках. В Туркменской ССР из 751387 жителей 89% проживали в сельской местности, из них 79,9% являлись дехканами. В Киргизской автономной области (КАО) насчитывалось 787431 человек, из которых 92,5% являлись сельскими жителями и 69,4% считались дехканами29. На II среднеазиатском совещании женщин в 1925 году И.А. Зеленский, говоря о второй земельно-водной реформе, объяснял, что «разрешение проблемы экономического неравенства лежит в наделении мусульманок имущественными правами на землю и воду, какие имеют мужчины»30.

В ходе второй земельно-водной реформы сельскохозяйственные угодья отбирали у баев и передавали малоземельным дехканам. Государство стало помогать мусульманкам открывать сельскохозяйственные артели и кооперативные предприятия. Вторую земельно-водную реформу власти признали удачной, хотя изначально она шла медленно, а женских хозяйств организовали мало31. В 1926 году «обследование», предпринятое Народным комиссариатом земледелия (НКЗ), установило, что женские артели в Средней Азии работают с перебоями и не соблюдают трудовое законодательство. Зачастую туда принимали не кустарниц, а мусульманок без опыта работы, некоторые артели простаивали, не получая государственных заказов32.

За несколько лет проведения второй земельно-водной реформы удалось создать 67000 дехканских хозяйств в Узбекской ССР, при этом некоторые были закреплены исключительно за женщинами. Учтя ошибки 1925–1926 гг., женским хозяйствам государство стало выдавать льготные кредиты на закупку материалов, сельхозинвентаря и техники, а также лучше обеспечивать заказами (Шукурова 1970: 167).

Меры государственной поддержки женских артелей оказали положительный эффект на сельскую местность, где труд мусульманок стал восприниматься как важная составляющая материального благополучия отдельной области, района, кишлака или семьи. Тем самым в сельской местности отчасти получилось побороть мужские сексистские стереотипы, связанные с неспособностью мусульманок к самостоятельному рациональному управлению предприятиями и занятию масштабным производственным трудом. Поэтому именно беспартийные дехкане стали движущей силой «Наступления» (Худжума).

Весной 1927 года во время «Наступления» женотделы фиксировали повышение доли мусульманок на фабриках по переработке шелка в Узбекской ССР до 82% (Шукурова 1961: 116–117). Женский труд начали использовать в пищевой промышленности, производстве вина и пива, табачных и маслобойных заводах, кондитерских цехах. В Ферганской области увеличилась численность мусульманок в шелкопрядильных артелях: из 886 женщин, записавшихся в них, 768 были узбечки, 67 – таджички, 28 татарок и 23 – русские (Саатова 1969: 55–57). Однако летом 1927 года стало понятно, что «Наступление» выдохлось и все возвращается на круги своя. Причиной стало повсеместное насилие над женщинами, вставших на путь советизации. В 1928 году на узбекских шелкопрядильных фабриках численность женщин снизилась с 82% до 55% (Шукурова 1961: 116–117). Руководство Туркшелка открыто высказывалось против применения женского труда, предлагая сократить долю работниц до 25% (Шукурова 1961: 116–117). Вдобавок ко всему, «обследование», проведенное московским ЦО в конце 1928 года, выяснило, что женские артели, созданные во время второй земельно-водной реформы, не оправдали себя. Эффективными оказались смешанные, в которых работали мужчины и женщины33. После кратковременного успеха произошло «Отступление» женотделов и советской власти от целей и идеалов раскрепощения. В конечном итоге, женотделы перестали функционировать в 1928 году (ликвидированы в январе 1930 года), а программа интеграции среднеазиатских мусульманок в социально-экономическую жизнь страны оказалась проваленной.

Заключение

Трудовая активность мусульманок Средней Азии в дореволюционный период была неоднородной и неразрывно связанной с локальными представлениями о принципах адата и шариата. Труд (неоплачиваемый-бытовой и для базарной торговли) кочевниц, судя по описаниям европейских наблюдателей, был регулярным, тогда как среди сартянок – эпизодическим. В регионе господствовала моральная экономика: патриархальный уклад мусульман был непоколебим, а плачевное материальное состояние большинства семейств не являлось мотивацией к наращиванию интенсивности женского труда. Культурно-правовые нормы городских жителей затмевали, казалось бы, рациональные доводы в пользу женского труда ради обеспечения комфортной и сытой жизни. Колониальная администрация не пыталась регулировать и монетизировать женский труд, что связано с концепцией управления Средней Азией (невмешательство).

Между колониальным и советским периодом наблюдается преемственность. Она заключается в том, что женотделы пытались вовлечь мусульманок в уже знакомые для них, но огосударствленные отрасли – хлопководство и шелководство. Женотделы старались поддержать и регламентировать деятельность кустарниц, с их дальнейшей советизацией через профсоюзы. Таким образом, трансформация из домашней труженицы в общественную происходила бы менее болезненно. Труд на государство предполагал высокий уровень дисциплины и нестандартное для мусульманок нормирование дня. Поэтому большинство мусульманок выбирало труд в пользу рода/семьи, а не народного хозяйства/государства. Мусульманки продолжали оставаться скованными принципами моральной экономики, т.е. представлениями о патриархальной роли женщины как «хранительницы домашнего очага», для которой заработок не влиял на улучшение ее социального и семейного положения. Мужчина продолжал оставаться «добытчиком», зарабатывая и распределяя семейных бюджет. Большинству мусульманок идея о финансовой независимости от мужчины, вероятно, была непонятна, потому что традиционная конфигурация гендерных отношений с полной объективацией и подчинением женщины казалась предсказуемой, комфортной, не создающей конфликтных ситуаций. Заметные изменения в трудовой активности и принципах устройства семейного быта мусульманок Средней Азии произойдут в последующие десятилетия.

Сноски:

1. Коллонтай А. Трудовая повинность и охрана женского труда // Коммунистка. 1920. № 1–2. С. 25–27.
2. РГАСПИ. Ф. 61. Оп. 1. Д. 61. Л. 1–44; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 10. Д. 443. Л. 15–22.
3. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 10. Д. 66. Л. 1.
4. Горбунков Я. Профсоюзы и работа среди женщин // Правда Востока. 11 января 1925 г. № 8. С. 5.
5. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 164. Л. 1–48.
6. Вилков. Кооперация и узбечка // Правда Востока. 6 марта 1925 года. № 53. С. 3.
7. Там же.
8. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 445. Л. 14–23.
9. Ким Октябрев. Открытие фабрики «Уртак» // Правда Востока. 1 февраля 1926 г. № 27. С. 5.
10. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 794. Л. 69–74.
11. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 794. Л. 69–74.
12. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 794. Л. 69–74.
13. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 794. Л. 69–74.
14. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 794. Л. 69–74.
15. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 794. Л. 69–74.
16. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 419. Л. 84–95.
17. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 419. Л. 31–36.
18. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 445. Л. 14–23.
19. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 445. Л. 14–23.
20. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 428. Л. 9–10.
21. Дробот В. Реутовка // Правда Востока. 25 октября 1926 г. № 246. С. 4.
22. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 428. Л. 9–10.
23. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 428. Л. 9–10.
24. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 428. Л. 9–10.
25. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 428. Л. 9–10.
26. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 428. Л. 9–10.
27. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 428. Л. 9–10.
28. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 775. Л. 1–31.
29. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 775. Л. 1–31.
30. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 419. Л. 31–36.
31. Любимова С.Т. По Средней Азии // Коммунистка. 1926б. № 4. С. 56–59.
32. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 770. Л. 37–39.
33. РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 1711. Л. 2–50.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Абашин 2004 – Абашин С. Н. Население Ферганской долины (к становлению этнографической номенклатуры в конце XIX – начале XX века) / Ферганская долина: этничность, этнические процессы, этнические конфликты. М.: Наука, 2004. С. 38–101.

Абашин 2007 – Абашин С. Н. Национализмы в Средней Азии: в поисках идентичности. СПб.: Алетейя, 2007.

Абрамов 1965 – Абрамов М. О работе союза «Кошчи» среди женщин // ОНУ. 1965. № 9. С. 39–41.

Алимова 1979 – Алимова Д. А. К историографии участия женщин в развитии сельского хозяйства УзССР (1925–1941) // ОНУ. 1979. № 5. С. 52–56.

Алимова 2008 – Алимова Д. А. История как история, история как наука: в 2 т. Т. 1. / отв. ред. Э.В. Ртвеладзе. Ташкент: 2008.

Алиханов 1883 – Алиханов А. Мервский оазис и дороги ведущие к нему. СПб.: Типография А. Траншеля, 1883.

Аминова 1975 – Аминова Р.Х. Октябрь и решение женского вопроса в Узбекистане. Ташкент: ФАН, 1975.

Беккер 2024 – Беккер С. Россия в Центральной Азии. Бухарский эмират и Хивинское ханство при власти императоров и большевиков. 1865–1924 / пер. с англ. Е.А. Гонсалес-Менендес. М.: Центрполиграф, 2024.

Вилков 1925 – Вилков. Кооперация и узбечка // Правда Востока. 6 марта 1925 года. № 53. С. 3.

Глущенко 2010 – Глущенко Е. А. Россия в Средней Азии. Завоевания и преобразования. М.: Центрполиграф, 2010.

Горбунков 1925 – Горбунков Я. Профсоюзы и работа среди женщин // Правда Востока. 1925, 11 января. № 8. С. 5.

Гребенкин 1872 – Гребенкин А. Д. Узбеки / Русский Туркестан. Сборник, изданный по поводу политехнической выставки. Статьи по этнографии, технике, сельскому хозяйству и естественной истории / под ред. В.Н. Троцкого. М.: Университетская типография, 1872. С. 51–109.

Гродеков 2011 – Гродеков Н. И. Киргизы и каракиргизы Сырдарьинской области. М.: Восточная литература, 2011.

Давлет-Юсупов 1956 – Давлет-Юсупов М. Х. Союз «Кошчи» и его роль в укреплении советской власти и восстановлении сельского хозяйства в Туркестанской АССР (1919–1924 гг.). Ташкент: Госиздат УзССР, 1956.

Дробот 1926 – Дробот В. Реутовка // Правда Востока. 1926, 25 октября. № 246. С. 4.

Духовская 1913 – Духовская В. Туркестанские воспоминания. СПб.: Изд. тов. М.О. Вольф, 1913.

Ельницкий 1895 – Ельницкий К. Инородцы Сибири и среднеазиатских владений России. Этнографический очерк. СПб.: Изд. Д.Д. Полубояринова, 1895.

Желябужский 1875 – Желябужский Е. Очерки и завоевание Хивы. М.: Типография А.И. Мамонтова и Ко, 1875.

Китанина 2019 – Китанина Т. М. Проникновение крупного российского финансового капитала в экономику Средней Азии в конце XIX – начале XX в. (Финансово-промышленная группа А.И. Путилова и железнодорожное строительство). СПб.: Гуманитарная академия, 2019.

Коллонтай 1920 – Коллонтай А. Трудовая повинность и охрана женского труда // Коммунистка. 1920. № 1–2. С. 25–27.

Костенко 1880 – Костенко Л. Ф. Туркестанский край. Опыт военно-статистического обозрения Туркестанского военного округа. Материалы для географии и статистики России. Т. 3. СПб.: Типография т-ва Общественная польза, 1880.

Любимова 1926а – Любимова С. Т. Как живут и работают женщины Средней Азии. М.: Госиздат, 1926а.

Любимова 1926б – Любимова С. Т. По Средней Азии // Коммунистка. 1926б. № 4. С. 56–59.

Любимова 1930 – Любимова С. Т. СССР – Союз национальностей. М.: Госиздат, 1930.

Любимова 1925 – Любимова С. Т. Теория и практика работы партии среди женщин. Ташкент: Туркпечать, 1925.

Мак-Гахан 1875 – Мак-Гахан. Военные действия на Оксусе и падение Хивы / пер. с англ. М.: Университетская типография, 1875.

Марков 1901 – Марков Е. Россия в Средней Азии. Очерки путешествия по Закавказью, Туркмении, Бухаре, Самаркандской, Ташкентской и Ферганской областям, Каспийскому морю и Волге. Т. 2. СПб.: Типография М.М. Стасюлевича, 1901.

Мейендорф 1975 – Мейендорф Е. К. Путешествие из Оренбурга в Бухару / предисл. Н.А. Халфина. М.: Наука, 1975.

Мелентьев 2023 – Мелентьев Д. В. Этнография и востоковедение в туркестанских женотделах в первой половине 1920-х // Востоковедные полевые исследования: материалы всероссийской научной конференции (2021-2022 гг). Т. 2. Кн. 2. М.: ИВ РАН, 2023. С. 132–151.

Миропиев 1901 – Миропиев М. А. О положении русских инородцев. СПб.: Синодальная типография, 1901.

Михайлов 1900 – Михайлов Ф. Туземцы Закаспийской области и их жизнь. Этнографический очерк. Асхабад: Типография К.М. Федорова, 1900.

Наливкин, Наливкина 1886 – Наливкин В., Наливкина М. Очерк быта женщин оседлого туземного населения Ферганы. Казань: Типография императорского университета, 1886.

Никольский 1903 – Никольский М. Н. Благородная Бухара. Страничка из скитаний по Востоку. СПб.: Изд. П.П. Сойкина, 1903.

Октябрев 1926 – Ким Октябрев. Открытие фабрики «Уртак» // Правда Востока. 1926, 1 февраля. № 27. С. 5.

Остроумов 1896 – Остроумов Н. П. Сарты. Этнографические материалы. Ташкент: Типо-литография торг. дома Ф. и Г. Бр. Каменских, 1896.

Пальванова 1967 – Пальванова Б. Октябрь и женщина Туркменистана. Ашхабад: Туркменистан, 1967.

Пашино 1868 – Пашино П. И. Туркестанский край в 1866 году. Путевые заметки. СПб.: Типография Таблена и Ко, 1868.

Почекаев 2019 – Почекаев Р. Ю. Государство и право в Центральной Азии глазами российских и западных путешественников XVIII – начала XX в. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2019.

Почекаев 2020 – Почекаев Р. Ю. Российский фактор правового развития Средней Азии: 1717–1917. Юридические аспекты фронтирной модернизации. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2020.

Правилова 2006 – Правилова Е .А. Финансы империи: Деньги и власть в политике России на национальных окраинах. 1801–1917. М.: Новое издательство, 2006.

Профессиональные союзы СССР в 1922–1924 гг. Отчет ВЦСПС к VI съезду профессиональных союзов. М.: Изд. ВЦСПС, 1924.

Саатова 1969 – Саатова С. Х. Из истории раскрепощения женщин Узбекистана (На материалах Ферганской долины) // ОНУ. 1969. № 2. С. 55–57.

Смирнов 1887 – Смирнов Е. Сырдарьинская область. СПб.: Типография М.М. Стасюлевича, 1887.

Татыбекова 1975 – Татыбекова Ж. Великий октябрь и женщины Киргизстана. Фрунзе: Кыргызстан, 1975.

Убыточен ли Туркестан для России. СПб.: Типо-литография Р. Голике, 1899.

Шишов 1904 – Шишов А. Сарты. Ташкент: Типо-литография В.М. Ильина, 1904.

Шишов 1910 – Шишов А. Таджики. Ташкент: Типография Туркестанского т-ва печатного дела, 1910.

Шукурова 1961 – Шукурова Х. С. Коммунистическая партия Узбекистана в борьбе за раскрепощение женщин (1924–1929). Ташкент: Госиздат УзССР, 1961.

Шукурова 1970 – Шукурова Х. С. Социализм и женщина Узбекистана. (Исторический опыт КПСС в раскрепощении женщин советского Востока на примере Узбекистана 1917–1937 гг.) / под ред. К.Е. Житова. Ташкент: Узбекистан, 1970.

Edgar 2006 – Edgar A. Bolshevism, Patriarchy, and the Nation: The Soviet «Emancipation» of Muslim Women in Pan-Islamic Perspective // Slavic Review. 2006. Vol. 65. No. 2. Pp. 252–272.

Kamp 2006 – Kamp M. The New Woman in Uzbekistan. Islam, Modernity, and Unveiling under Communism. Washington: University of Washington Press, 2006.

Kemp 1910 – Kemp E.G. The Face of Manchuria, Korea & Russian Turkestan. London: Chatto & Windus, 1910.

Massell 1974 – Massell G.J. The Surrogate Proletariat. Moslem Women and Revolutionary Strategies in Soviet Central Asia, 1919–1929. Princeton: Princeton University Press, 1974.

Meakin 1903 – Meakin A. In Russian Turkestan. A Garden of Asia and Its People. London: Ballantyne, Hanson & Co, 1903.

Northrop 2004 – Northrop D. Veiled Empire: Gender and Power in Stalinist Central Asia. New York: Cornell University Press, 2004.

01.03.2026

↑