Приложение из книги Бранко Миланович «Капитализм и ничего больше: будущее системы, которая правит миром».
В главе 5 я обсуждал взаимодействие между гиперкоммерциализированной глобализацией и нашими ценностями и поведением. Здесь я рассмотрю то, как к этому же вопросу во времена раннего капитализма подходил Адам Смит, а также место «невидимой руки» в аргументации Смита.
Аргумент о «невидимой руке» принимает за данность то, что до эпохи Просвещения считалось разрушительными и неутолимыми стремлениями к власти, удовольствию и выгоде (пользуясь классификацией Дэвида Вуттона [Wootton 2018]), с той оговоркой, что при должном контроле они могут вести к общественному благу. Отойдя от аристотелевской этики и христианской морали, где упор делался на такие индивидуальные добродетели, как храбрость, самоконтроль и честность, Дэвид Юм, Адам Смит и другие увидели, что если найти роль для того, что традиционно считалось человеческими пороками, например для своекорыстия и амбиций, то можно использовать их в деле улучшения общества. Если человек может разбогатеть, только улучшив жизнь кого-то другого, или получить больше власти только добившись того, чтобы эта власть была свободно и временно делегирована ему другими, то общепринятые пороки могут быть использованы в качестве движущих сил для наращивания социального счастья, богатства и безопасности. «Волшебство», превращающее индивидуальные пороки в социальные добродетели, — это и есть невидимая рука Смита.
Наибольшее социальное благо (summum bonum) достижимо только с опорой на личные интересы, которые сами по себе не всегда достойны похвалы. И не всегда награда достается добродетельным. Этот контраст между индивидуальным и социальным уровнями ярко показывает Мандевиль и, в еще большей степени, Макиавелли, но Смит представляет его более тонко, возможно, из-за своего теизма. Это особенно характерно для «Теории нравственных чувств», где Смит оказывается близок к Лейбницу и к позиции, высмеянной Вольтером, когда он потешался над идеей «лучшего из всех возможных миров» в «Кандиде»:
Счастье людей и всех разумных существ, по-видимому, было главной целью создавшего их Творца природы. Поэтому он и представляется нам достойным необходимо приписываемой ему величайшей мудрости и бесконечной благости: мнение это, к которому ведет нас отвлеченное представление о божественном совершенстве, постоянно подтверждается исследованиями всех произведений природы, которые кажутся предназначенными для доставления нам счастья и для предохранения нас от погибели (Theory of Moral Sentiments, book 3, chap. 5, § 7; Смит 1997, 167–168).
Нет противоречия между тем, что человек получает, и тем, что он заслуживает, продолжает Смит:
Если мы исследуем общие законы, по которым в этом мире распределяется добро и зло, то мы найдем, что, несмотря на кажущийся беспорядок в этом распределении, каждая добродетель получает самое подходящее для ее поощрения вознаграждение (book 3, chap. 5, § 8; Смит 1997, 168).
И если бывает такое противоречие между заслугами и наградой, то это случайность, сродни землетрясению или наводнению (хотя мы не знаем, по- чему Творец допускает такие случайности):
Исключительные обстоятельства и несчастье способны породить подозрение в совершении преступления человеком совершенно невинным и вызвать всеобщее отвращение к нему и презрение; он может, несмотря на свою честность и невинность, лишиться всего, подобно тому как самый благоразумный человек, несмотря на всю свою предусмотрительность, может быть разорен в результате землетрясения или наводнения (book 3, chap. 5, § 8; Смит 1997, 168).
Аргументы, которые я выдвинул в главе 5 относительно того, как гиперкоммерциализированная глобализация влияет на наши ценности и поведение и, с другой стороны, как наши ценности формируют существующие в настоящее время коммерциализированные общества, в основном согласуются с точкой зрения Смита на то, как индивидуальное своекорыстие превращается в общественное благо. Но это согласие не полное и не безоговорочное.
Мои взгляды расходятся с в конечном счете оптимистическим выводом Смита по двум причинам. Во-первых, я утверждаю, что все большая коммодификация нашей жизни ведет к более широкой эксплуатации стремлений к власти, удовольствию и выгоде, а зачастую и к безоговорочной зависимости от них. Для того чтобы в подобных условиях эти стремления вели к благоприятным социальным последствиям, государство должно выстраивать еще больше «заграждений», пытаясь с помощью юридических ограничений и более жесткого законодательства оставаться на шаг впереди от возможных злоупотреблений. Этого нелегко достичь даже при самых благоприятных обстоятельствах, какие только можно себе представить, и еще труднее — когда у тех, кто находится у власти, нет стимула допускать введение таких правительственных ограничений. Во-вторых, некоторые из крайних форм, в которые могут выливаться эти стремления, невозможно обуздать никакими методами. Это относится к деятельности, которая с самого начала является незаконной или неэтичной и которая, вероятно, имеет большее значение в более коммерчески ориентированных обществах. В этих двух случаях смитовское превращение пороков в добродетели в гиперкоммерциализированных обществах становится трудноосуществимым.
Тогда может возникнуть вопрос, в какой степени ключевые постулаты смитовского превращения справедливы сегодня. Если в какой-то момент и внутренние, и внешние ограничения оказываются не в силах контролировать человеческие стремления и направлять их в социально продуктивные каналы, их свободное проявление действительно может привести к разрушительным результатам.
03.02.2026
↑