Фрагмент из книги Светланы Горшениной «Фотографии Туркестанского края XIX — начала ХХ века. «Войны памяти» между ориентализмами, национализмами, пост и деколониальными дискурсами на страницах Facebook (2017-2019)».

II.2.1. Различные системы классификации населения Туркестанского края, Средней Азии и Центральной Азии

А) Классификации «народов», «народностей» и «племен» Туркестанского края

В царское время сформировались определенные классификации «народов», «народностей» и «племен» Туркестанского края. Будучи привнесенными извне, они не отражали в полной мере существовавшие в то время в регионе идентичности, которые с сравнении с предложенными схемами были гораздо более градуированными (локальные, региональные, трибальные, религиозные и так далее). Равным образом не совпадали они и с тем расплывчатым концептом «нации», который только зарождался среди части элит Туркестана под влиянием Оттоманской, Российской и Британской империй и в числе критериев которого еще весьма неуверенно назывались язык, ислам, генеалогия и история. Вместе с тем, несмотря на всю свою специфику, эти привнесенные описания опирались на европейские «расовые» рационализированные схемы, корни которых восходят к середине XVIII века.

Первые «расовые» классификации были созданы представителями физической антропологии с использованием инструментария естественных и социальных наук и с претензией на математическую верификацию анализируемых данных. Подобные интеллектуальные демарши выстраивались согласно тем же органицистским принципам, по которым лингвисты создавали концепции «языковых семей», а ботаники — классификации растений. В их основе лежала наукообразная таксонометрия, утверждавшая на основе многочисленных антропологических параметров — от цвета кожи, глаз и волос до размеров черепа и роста — существование «рас». Эти таксоны дополнялись как культурными характеристиками — особенно лингвистическими и религиозными, — так и географическими. В частности, «расы» привязывались к континентам, которые были в свою очередь маркированы в соответствии с «расовыми» цветами [Gorshenina 2014a:338], и обусловливались — особенно на ранних этапах развития этих теорий — климатом. Их количество, с учетом «малых рас», «расовых типов», «подрас», «смешанных»/«гибридных рас» и «пород», варьировалось от 3 до — как минимум — 30.

В этих рамках «расы» описывались как неравнозначные не только по своим внешним физиологическим признакам и образу жизни, но и по моральным качествам, интеллектуальному потенциалу, «способности к прогрессу», уровню развития «цивилизации» и «вкладу в историю». Таким образом, эта категория первоначально выстраивалась на атрибутах не только физических, но и моральных, интеллектуальных и культурных, якобы передаваемых «с кровью». По сути, «раса» была лишь одной из категорий, которая позволяла группировать и классифицировать различные сообщества людей. Однако постепенно, приобретая все более и более биологизированное наполнение, эти якобы научные демарши стали представляться сторонниками подобного подхода как оптимальный инструмент универсального описания мира. К середине XIX века под влиянием идей полигенистов, уверенных в раздельном происхождении «рас», стало возможно встроить «расы» в ценностную иерархическую пирамиду. На ее вершине располагалась «кавказская» (белая) раса, представляемая как наиболее способная к развитию «цивилизации», а у подножия — «негроидная» (черная), заклейменная как органически неспособная к прогрессу, что должно было оправдывать, в частности, колониальную экспансию, расовую сегрегацию и институт рабства.

Эти исходные идеи, многократно видоизменявшиеся на протяжении XIX века исследователями разных западноевропейских стран, были чрезвычайно противоречивы и непоследовательны, начиная с определения самой научной дисциплины. Но это не помешало российским специалистам прибегать к ним с минимальными изменениями и в той же динамике, что и в Европе [Stoler 2002; Могильнер 2008, Mogilner 2009, 2014: 81–82; Тольц 2012; Tolz 2019; Cvetkovski, Hofmeister 2014: особенно 20–30; Moussa, Zenkine 2018; Шнирельман 2022]. Начиная с 1830-х годов они использовали общеевропейский категориальный аппарат своего времени, несмотря на всю его сумбурность. Даже если сам термин «раса» не был единственно доминирующим в описаниях, его прямыми расиализированными синонимами в Российской империи стали дробные категории «народностей», «народов», «племен», «родов», «физических типов» и «породы». Эти понятия, безусловно, способствовали усилению расиализации дискурса. Они служили для выстраивания расовых классификаций и их визуальных фиксаций [Dikovitskaya 2021; Elias 2022], проведения специфически ориентированных исследований (в частности, сбор коллекций черепов, детальные замеры различных частей тела и описания цвета кожи, глаз и волос), реализации реформ, установления границ и внедрения колониальных практик управления имперскими окраинами.

В глобальном паноптикуме этнических классификаций народам Центральной Азии было отведено определенное место: за редкими исключениями они были вписаны главным образом в две большие категории «арийских» (иранских) и «туранских» (тюркско-монгольских) «племен». При этом первая категория связывалась в центральноазиатском регионе с пресловутым поиском прародины человечества, которую отдельные исследователи предлагали искать на Памире, представляя завоевание Туркестана как возвращение «русских-арийцев» к своим первоистокам. Со второй же категорией русских связывали философские рассуждения «восточников» об их благоприобретенном в период так называемого «монгольского ига» «туранизме», который также должен был способствовать их более мягкой адаптации в завоеванных ханствах [Laruelle 2005; Gorshenina 2012: 63–73].

Однако ставить знак равенства между русскими «арийцами» / «туранцами» и автохтонным населением Туркестана российские исследователи и политические деятели не спешили, хотя термины «смешение», «слияние крови» регулярно появлялись при описании «русского типа». Сам принцип организации Туркестанского генерал-губернаторства, где все «коренные» жители, собственно туркестанцы, имели статус «инородцев», а не полноправных граждан Российской империи, подвергал де-факто сомнению идею моногенистов, предполагавших существование единой для всего человечества долювиальной «проторасы» и отражал скорее позицию полигенистов, убежденных в раздельном происхождении «рас», что предполагало и их разный статус. Что до собственно терминов «туземец»/«инородец» [Slocum 1998; Самрина 2021; Gerasimov 2024; Glebov 2024], то, будучи одновременно и социальной, и этнографической категорией, эти понятия не мешали попыткам выделить физические («расовые») особенности групп населения региона и по сути служили основой специфической сегрегации, установившейся в Туркестанском крае.

Б) «Советские нации» и постсоветские прочтения

Имперские классификации были поэтапно пересмотрены после октябрьской революции 1917 года. Сразу же после прихода к власти большевиков на официальном уровне была отменена, по сути, расовая сегрегация в отношении «инородцев» в пользу «свободного самоопределения» всех народов. Реорганизация этнического и лингвистического континуума была продолжена в ходе национально-территориального размежевания 1924-1936 годов. Этот важнейший шаг в «национальном строительстве» советской Средней Азии, в результате которого были сформированы среднеазиатские советские республики, был сделан советской властью при активном участии локальных элит. Несмотря на сложность многоэтапного процесса, неполноту используемых переписей населения, несовершенные методы их проведения, лакуны в статистике, противоречивые планы и их неожиданные реализации, в эти годы были созданы современные нации со всеми фактическими и символическими атрибутами национальной государственности, от официализированных границ и кодифицированного языка до специфического искусства, «национального по форме, социалистического по содержанию».

В ходе этого процесса были пересмотрены классификации «народностей» царского времени, наиболее официальной из которых были результаты Первой всеобщей переписи населения Российской империи 1897 года, основанные на «этнических» и «родоплеменных» показателях. Согласно этой переписи, среднеазиатский регион был представлен, по нисходящей, «киргиз-кайсаками», «сартами», «узбеками», «тюрками», «таджиками», «туркменами» и «кара-киргизами». Эти сведения лишь отчасти были учтены при поэтапном создании, с многочисленными изменениями, списков советских «национальностей», начиная со «Списка народностей Туркестанского края» Ивана Зарубина (1887–1964) [Зарубин 1925], принятого в качестве основы «Списка национальностей СССР» 1926 года.

На смену «народностям» и «племенам» в ходе бюрократической нормализации и кодификации на всех уровнях пришли новые советские «нации», которые, олицетворяя собой, согласно официальным теориям, высшую стадию развития национального самосознания, предполагали иные критерии классификации населения, в первую очередь «общност[ь] языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры» [Сталин 1946: 296–297]. Термины «народность» и «этническая группа», следовавшие по нисходящей в этой иерархии развития, были впоследствии дополнены сопутствующими категориями «национальность» и — уже в позднесоветское и даже постсоветское время — «этнос». Эта терминология довольно быстро заняла значимое положение в публичном и официальном дискурсе, где центральное место все же отводилось понятиям «класс» и «классовая солидарность». Для групп, которые не фигурировали более в официальных списках «национальностей», их «национальная»/«этническая» принадлежность нередко определялась сверху советскими функционерами, как правило, в зависимости от территории их проживания. Например, все жители Чарджуя и окрестностей были записаны как «туркмены» вне зависимости от собственных племенных дефиниций, в то время как тюрко- и ираноговорящие сарты, цыгане люли, турки, курама, чагатай или туркмены, оказавшись на территории вновь созданного Узбекистана, были зарегистрированы как узбеки. Кипчаки регистрировались то как узбеки, то как киргизы, то как казахи в зависимости от линии новых границ. Изначально тюркоязычные карлуки были вписаны в состав как узбекского, так и таджикского народов. «Киргизы» с многочисленными родственными линиями трансформировались в «казахов», а «кара-киргизы» стали «киргизами». Таранчи, кашгарцы, хотанцы, яркендцы, проживающие в основном в Восточном Туркестане, были объединены под общим этнонимом «уйгуры» [Gorshenina 2012: 260–263]. Параллельно этому номинативному процессу сверху жители региона также могли менять свою «национальную» принадлежность, нередко в зависимости от экономических контекстов, вплоть до того момента, пока советская власть не стабилизировала эти общности.

Условность новых этнонимов были очевидна для специалистов. Иосиф Магидович (1889–1976), ответственный за статистический анализ ситуации в Бухаре и Хиве, писал о существовании более 150 племен, которые скрываются за обобщающим термином «узбеки», не признавая себя таковыми [Gorshenina 2012: 261].

В параллель ему Иван Зарубин (1887–1964) предупреждал, что за термином «таджики» следует различать «галча» или «горных таджиков» (жители горных районов Зеравшана, Каратегина и Дарваза) и «равнинных таджиков» [Зарубин 1925: 6; Bergne 2006:10–14]. «Национальность» превратилась в определяющий маркер, вытекающий из уже установленных этатических кодификаций [Blum, Mespoulet 2003:266] и утверждавшийся на разных уровнях благодаря пропаганде, образованию и — самое главное — административным практикам (паспорта, переписи, разнообразные квоты и т. д.). При этом число «национальностей» по мере формирования советских республик в официальных списках уменьшалось: от 172 в 1927 году до 106 в 1937-м [Hirsch M. 1997: 251, 260, 264, 266, 269]. Число же «основных этносов» или «титульных национальностей» было предопределено устройством национальных республик, которые помимо определенной территории получили и эпонимическое наименование республики. Для каждой республики была также написана официальная история с определенным кругом национальных героев и выработан кодифицированный литературный язык, чье название также согласовывалось с титульным этнонимом (например, титульной нацией в Узбекистане согласно этой логике стали узбеки, говорящие на узбекском языке, см. выше).

Сноски:

Например, российский востоковед Петр Лерх (1827–1884) составил подробные инструкции по сбору черепов в ходе завоевания Туркестана. По его рекомендации участники военных походов должны были собирать «черепа мужские и женские; война дает к этому средства, но рекомендуется крайняя осторожность в собирании этого рода данных: не с кладбищ надо брать их, а с поля сражения, удостоверившись предварительно, что убитый — точно Таджик, Узбек, Туркменец, Афганец и т. д., иначе как раз можно прилепить ярлык с подписью “Кара-Калпак” или “Персиянин” к черепу Узбека или Туркменца, и таким образом, не только не принести пользы для науки, а еще повредить основательности ея выводов; лучше доставить пять, десять черепов, принадлежность которых несомненна, чем пятьсот или тысячу собранных без толку» [Лерх 1873: 33].

Эту программу реализовали не только в ходе военных действий, но и в контексте научных экспедиций. Так, российский географ и натуралист Алексей Федченко (1844–1873) собрал еще в 1871 году большую коллекцию черепов и «произвел несколько измерений над живыми инородцами <…> всего было сделано 33 измерения, причем 13 особей измерены по полной схеме Брока и 20 по сокращенной» [Богданов 1888: 1].

См. также зарисовки черепов «китайца, сарта и дунгана» (1869 год) художником Василием Верещагиным [Верещагин 2018: 132, картина 122].

См., в частности, [Baldauf 1991; Масов 1991; Balland 1997; Roy 2000; Sengupta 2000; Suny, Martin 2001; Haugen 2003; Hirsch F. 2005; Bergne 2006; Абашин 2007: 72–206; Edgar 2007; Gorshenina 2012: 243–257; Bustanov 2014; Khalid 2015; Kassymbekova 2016; Alun 2018; Cameron 2018; Kindler 2018].

См., в частности, о пластичности идентичностей жителей Средней Азии в периоды радикальных трансформаций: [Абашин 2007; Аманжолова, Красовицкая 2020].

Национальный архив Республики Узбекистан (НА РУз). Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 703. Л. 61–62.

См. также дискуссию об этнической классификации таджиков Горного Бадахшана, показывающую всю сложность проблемы, в которой приняли участие А. С. Давыдов, С. В. Чешко, Л. Ф. Моногарова. А. Л. Грюнберг и И. М. Стеблин-Каменский: Советская этнография. 1989, № 5. С. 15–38.

06.01.2026

↑